Ту самую, под которую он когда-то впервые коснулся моих губ своими – неуверенно, осторожно, но так, что я сразу поняла: всё решено. Песня, под которую мы смеялись, задыхаясь от счастья, и клялись никогда не отпускать друг друга. Я думала, что больше не смогу её слушать, и всё же сердце откликается мгновенно, как будто оно всё это время ждало именно этих звуков.
Я поднимаю на него глаза. Он смотрит внимательно, в его взгляде нет насмешки – только тоска. Такая глубокая, что у меня сжимается сердце. Сейчас он кажется уязвимым, и от этого мне становится не по себе.
– Не знаю, стоит ли, – тихо произношу я.
– Пожалуйста, – отвечает он. Одно слово, но в нём столько настойчивости и боли, что я едва удерживаюсь, чтобы не кивнуть сразу.
Внутри меня борются две равные силы. Обида и злость кричат «нет», но память упрямо шепчет «да». Я слишком долго молчала, нося в себе эту горечь. Она просится наружу, как сдерживаемый платиной поток.
Делаю вдох и протягиваю ему руку.
– Хорошо, – произношу я. – Нам нужно поговорить.
Его пальцы осторожно накрывают мою ладонь, и я чувствую, как дрожь пробегает по телу. Мы выходим на середину зала, и когда он обнимает меня, музыка словно смыкает над нами круг, в котором только мы двое и эта песня – единственная, которую я так и не смогла забыть.
Когда он кладёт руку мне на талию, я чувствую, как тело предательски напрягается. Слишком близко. Слишком знакомо. А я столько времени училась жить без его прикосновений, привыкала ставить стены и говорить себе: «Ты сильная, ты справишься одна».
Но теперь стены дрожат.
Музыка льётся мягко, медленно, и он ведёт меня так, будто боится спугнуть. Его шаги осторожны, ни малейшей грубости, только сдержанность, которой раньше в нём не было. Я помню, как когда-то он кружил меня вот также на танцполе. Это было словно много жизней назад. Мы смеялись и были счастливы. Сейчас нам не до смеха.
Запах его кожи наполняет легкие и кружит голову. Он всегда пах чем-то простым и свежим. Ветром, морем и немного опавшей листвой. И сейчас, сквозь дорогой парфюм, я чувствую ту же ноту. Мне хочется закрыть глаза, спрятаться в воспоминания. Но я не позволяю себе. Если закрою глаза – потеряю контроль.
Он ведёт меня уверенно, но чуть медленнее, чем нужно, и от этого создаётся ощущение, что мы плывём сквозь густой воздух. Я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к биению его сердца, к тому, как напрягается его рука. Сейчас мы на грани, возможно, прощаемся навсегда.
– Ты дрожишь, – тихо произносит он, склоняясь ближе.
Я чуть отворачиваюсь, чтобы не видеть его глаза.
– Здесь прохладно, – отвечаю сухо. – И песня слишком много значила для меня. Когда-то.
– Я знаю, – он делает паузу. – Для нас обоих.
Слова падают в самое сердце, и от этого становится ещё тяжелее. Потому что он помнит. Не стер. Не забыл. И это знание разрывает изнутри: ведь если не забыл, как же мог уйти? Почему не появился даже после рождения сына?
Я прижимаюсь щекой к его плечу, сама не замечая, как это происходит. Внутри – шторм. Мне хочется спросить, как он жил все эти годы, с кем просыпался по утрам, вспоминал ли обо мне. О нас. Но вместо вопросов я позволяю музыке заполнить паузу.
Я знаю: прощание неизбежно. И всё же эта минута танца кажется странной передышкой. Как будто мы снова те двое, что когда-то смеялись, обещая себе «навсегда». Но я уже не та девочка, которая верила каждому его слову. Я женщина, которая слишком многое потеряла, но и приобрела. Теперь я не одна, у меня есть Денис. Наш сын. И это придает мне силы идти дальше.
Матвей слегка сжимает мою руку, и я слышу, как он втягивает воздух, готовясь что-то сказать.
– Я не должен был уходить, – вырывается у него. – Мне следовало послать Ивана и его отца и бороться. За нас, за тебя.
Слова падают прямо в сердце, и я вздрагиваю, как от удара. При чем здесь Иван?! Я хочу, чтобы он объяснил, но боюсь услышать правду. Надеюсь, что он оправдается, но понимаю: никакие слова не сотрут ту пустоту, которую он оставил.
– Тогда расскажи, почему ты ушёл и даже не попытался объясниться, – произношу я, и голос звучит твёрже, чем ожидаю. – Мне нужно услышать правду.
Музыка ещё играет, но для меня уже перестает существовать. Остаются только его руки, его глаза и этот вопрос, от ответа на который зависит так много и, видимо, уже ничего.
Глава 17
Он открывает рот, но на мгновение застывает, будто язык не повинуется. Я чувствую, как напрягаются его плечи, и от этого в груди всё сжимается сильнее. Мне кажется, я слышу даже скрип его мыслей — как он ищет слова и не находит.