— Это понятно, — кивнула я, готовясь к неизбежному. — Как и тебе должно быть понятно, что сына я без боя тебе не отдам. Мне даже в голову не может прийти, как ты мог подумать, что я вот так запросто с ним расстанусь!
— Я умею быть убедительным.
— Это угроза?
— Это для общего понимания. Я не собираюсь ходить перед тобой на цыпочках и слова выбирать.
— Подобного от тебя я никогда и не ожидала. Но ты перешёл все границы, опускаясь до подобных вещей.
Меня даже передёрнуло от воспоминания.
— Ты настолько уверился в собственной власти, что позволяешь себе буквально красть людей посреди дороги!
— Брось эту драматизацию, — поморщился бывший муж. — Я не собирался гоняться за вами по всему Подмосковью только лишь потому что тебе взбрело в голову, будто ты можешь игнорировать мои предупреждения.
— Начнём с того, что ты не имеешь права никакие предупреждения мне выносить! Нужно быть совершенно оторванным от реальности, чтобы подобное вытворять!
— Нужно быть очень недальновидной, чтобы не видеть всей выгоды переезда сына ко мне, — отчеканил Артур.
— Выгоды? — вскинулась я. — О какой выгоде речь?
И тут меня будто молния навылет прошила. Даже Барханов перемену заметил. Прищурился и ждал, как я поступлю со снизошедшим на меня откровением.
— Выгода… — тихо повторила я. — Господи, ну конечно… Что же ещё это могло быть.
— О чём ты бормочешь? — не выдержал он.
Внутри у меня всё наизнанку готово было вывернуться от омерзения.
— А я всё голову себе ломала и вчера, и сегодня… Что могло тебя внезапно заставить вспомнить о нашем существовании. Какие силы небесные подвигли тебя явиться вот так бесцеремонно… Потому что я ни за что не поверю, что ты вдруг к сыну любви преисполнился.
— Изъясняйся по-человечески, будь добра, — проскрежетал Барханов.
— Да ведь и так всё ясно, — всхлипнула я. — Выгода. Тебе это каким-то образом выгодно!
Он молча пожирал меня взглядом. Сильные пальцы продолжали сжимать спинку несчастного стула. Даже костяшки побелели от напряжения.
— Моя будущая сделка диктует условия, — начал он, и я тихонечко застонала.
Не думала, что после его шокирующего визита спустя столько лет что-то сумеет поразить меня сильнее и глубже.
Ошибалась. Сумело.
— Господи… Ты решил у меня сына из-за какой-то сделки забрать? — моё лицо, должно быть, перекосилось от звучавшего в голосе омерзения.
— Эта «какая-то сделка» завершит мои десятилетние труды. И обеспечит моему сыну и моим внукам безбедное существование, — тоном, не терпящим возражений, пояснил Барханов. — Я не обязан всё это тебе разжёвывать. Не моя забота, поймёшь ты меня или нет. Но считай это жестом доброй воли. И на этом закроем вопрос.
Меня начинало шатать от бури эмоций, охвативших моё без того измученное переживаниями тело.
— Ты… какая же ты меркантильная сволочь. Ты… ты чудовище!
— Да, да, прекращай повторяться. Я — чудовище. Хладнокровное и безжалостное, — отмахнулся Барханов, но в его глазах вдруг мелькнул хищный огонёк. — А ты уверена, что у тебя хватит сил с этим чудовищем воевать?
Он помнил меня девчонкой — наивной, восторженной и неразумной. Девчонкой, строившей воздушные замки и мечтавшей пройти с ним рука об руку всю свою жизнь. Слепо верившей, не знавшей предательств. Помнил и не понимал, что той девчонки давно уже нет. Он постарался, чтобы она умерла в тот самый день, когда вернулась из той злосчастной поездки.
Когда узнала, что он предатель и лжец, изменщик и бессердечная сволочь.
И что стало ценой узнанной правды? Стоило мне застукать его за изменой, как он показал сворю истинную натуру. Отказался от собственного ребёнка, будто от какой-то обузы!
А теперь, когда обстоятельства припекли, он вдруг вспомнил о сыне.