– Простите…
– Просто оставьте меня в покое. Я хочу побыть одна.
Я словно в коматозе. Забираюсь на кровать с ногами и сворачиваюсь калачиком.
– Я скажу медсестре, чтобы принесла вам поесть. Отдыхайте.
Она выходит в коридор, и я снова чувствую на себе взгляд Егора.
В его глазах потрясение, боль…
Ему правда больно?
А каково теперь мне? После всего, что он с нами сделал… Рыдания рвутся и моей груди. Прикусываю кулак, чтобы не завыть в голос.
– Аня… Девочка моя…
Ко мне подбегает свекровь. Пододвигает стул и садится. Гладит по содрогающимся плечам. Обнимает, прижимаясь всем телом. Слышу ее сдавленные всхлипы. Как шепчет нежные слова. Говорит, как они со свекром испугались за меня.
– Родная моя, – вытирает слезы с моей щеки. – Как же так, милая? В голове не укладывается…
Скулю.
Не могу сдержаться. Задыхаюсь от боли. Сгораю.
– Девочка моя, – гладит меня костяшками по скуле, вытирая льющиеся водопадом слезы. Снова обнимает, целует в лоб. – Поплачь, родная. Плачь. Я знаю, как это невыносимо. Я все знаю, родная. Когда моя дочь погибла… Мне казалось, что я должна умереть вслед за ней. Но… Как? Как такое могло случиться? Я не понимаю. И Егор молчит. Ничего не говорит…
Всхлипывает. Плачет в голос, а у меня сердце на куски разлетается. Мысленно подмечаю, как она осунулась, будто постарела на несколько лет. Конечно. Мы же так ждали этих малышей. Она вязала мальчишкам пинетки, готовила детскую. А теперь… Надо передать все это в детский дом. Или в больницу. Я займусь этим позже.
– Что случилось, Анют? Вы поругались, да? Медсестра сказала, ты не хочешь его видеть…
Женщина заглядывает мне в глаза с такой нежностью… будто я ей родная. Дочь, которую она потеряла много лет назад.
– Егор… он, – рыдания душат, слова даются с трудом. – Он изменил мне. Я видела все своими глазами, понимаете? Он… Там… с этой блондинкой. Я все видела!
Мотаю головой, пытаясь прогнать навязчивые образы. Утыкаюсь в подушку, но и это не помогает. Болезненный душераздирающий вой рвется на волю. Разрезает мертвенную тишину.
Лидия Петровна с шумом втягивает воздух. Зажимает рот, пытаясь переварить. Не верит. Она в ярости. Красивые зеленые глаза стеклянные от слез. Челюсти плотно сжаты.
– Простите… Я не должна была вам говорить. Простите…
Сглатываю ком в горле. Смотрю на нее с мольбой.
– Пожалуйста, скажите, чтобы он ушел. Я… не хочу его видеть. Пусть не ждет за дверью. Пусть вообще не ждет.
– Да, – женщина медленно поднимается. – Ты права, милая. Ему не надо тут быть. Все верно.
Шаркая, она доходит до двери и, взявшись за ручку, оборачивается.
– Это ты меня прости, Анечка. Прости, что я не смогла воспитать достойного сына… Он не имел права так с тобой поступать. Прости, если сможешь.
Не дожидаясь ответа, свекровь выходит.
– Мам… Как она? – глухой, полностью разбитый голос мужа с силой бьет по нервам.
Меня скручивает новым спазмом. Рука свекрови резко взлетает вверх, встречается с его лицом.
Звонкая пощечина, и яркий отпечаток на щетинистой щеке.
– Как она? Как Аня?! И у тебя еще хватает наглости спрашивать о ее самочувствии? После всего что ты сделал?!
– Лида? Что происходит? – спрашивает подоспевший свекр.
– Пытаюсь понять, как мы могли вырастить такое чудовище!
– Что? Егор?
– Мама права, отец, это все из-за меня… – его голос тихий, как будто… убитый. Егор отворачивается, и снова меня ничуть не трогает его состояние. Наоборот. Я так сильно его ненавижу, что кажется готова испепелить одним взглядом. Растоптать. Разодрать в клочья.
К счастью, в эту минуту к ним подходит молоденькая медсестра, кажется она просит их удалиться. Больница не место для семейных разборок.
Какая ирония.
А ведь именно семья Булатовых вот уже несколько лет активно спонсирует все местные клиники. Именно они финансировали ремонт родильного отделения. И именно здесь я должна была стать мамой.