— Ты — рабыня? — строго спросил я.
Девушка энергично закивала. Леди Клодия восхищенно захлопала в ладоши, хотя сама она уже давно знала, что она ничем не лучше.
— Ты просишь разрешения, — спросил я, — придать этому законность, произнеся соответствующую формулу самопорабощения?
Она снова закивала головой, и я, ослабив узел, стянул ткань на ее лоб. Конечно, я помнил, что она была красива, но я не помнил, что настолько. Далее я ослабил узел завязок державших кляп, и вытянув промокший комок из ее рта, позволил ему повиснуть на шее девушки. Теперь она смотрела на меня с благодарностью.
— Говори, — приказал я.
— Я — рабыня! — произнесла девушка.
— Она — рабыня! — негромко воскликнула Леди Клодия.
Пленница испуганно сжалась, взволнованно задрожала, вдруг осознав себя беспомощной рабыней.
— Теперь, Ты — рабыня, Публия, — сказала Леди Клодия, с любопытством разглядывая ее.
— Она больше не Публия, — заметил я. — Ее еще никак не назвали.
Рабыня испуганно уставилась на меня. Она еще успела вскрикнуть, когда я принялся возвращать на место кляп. Потом она снова могла только мычать и стонать, когда я завязывал на ее затылке узел.
— Что Вы делаете? — удивленно спросила Леди Клодия.
Глядя в дикие глаза рабыни, умоляюще смотревшие на меня, я снова натянул ткань на место, скрывая ее смазливую мордашку, и закрепил завязки у нее на шее.
— Что Вы делаете? — повторила Леди Клодия уже громче и требовательнее.
— Она, находясь в твоем обличии, помогла нам зайти неузнанными, настолько далеко, насколько смогла, — пожал я плечами. — Таким образом, принесла нам всю пользу, на которую была способна. Больше мы в ней не нуждаемся.
— Что Вы имеете в виду? — прошептала Клодия.
Я наклонился и поднял стальной заостренный стержень.
— Нет! — вскрикнула женщина, умоляюще глядя на меня.
Я прижал острие к внутренней поверхности бедра рабыни, и она, застонав, запрокинула голову.
— Вы знали, что она объявит себя рабыней! — крикнула Клодия.
— Она — рабыня, — кивнул я. — Это было понятно сразу.
— Я — не меньше рабыня, чем она! — заявила Клодия.
— Верно, — согласился я.
— И теперь, — закричала она, — после того, как Вы вырвали из нее признание того, что она была рабыней, и она сама произнесла формулу, порабощающую ее, Вы готовы, даже не в достоинстве свободной женщины, а в страдании и унижении простой рабыни, посадить ее на кол!
— А разве Ты не знаешь, что эта рабыня, когда она была еще свободной женщиной, прямо таки жаждала увидеть тебя насаженной вот на этот стержень? — осведомился я.
— Это не важно! — крикнула женщина. — Это ничего не значит!
— Люди в Форпосте Ара, — напомнил я, — ожидают увидеть ее на колу. Если ее там не будет, то я не думаю, что мы уйдем очень далеко. Когда мы покинем эту платформу, они должны думать, что мы выполнили свою работу. Потом нам останется только найти укромное место, чтобы я мог избавиться от маски, а тебе можно будет остаться в этих тряпках и вуаль.
— Нет! — упрямо замотала головой Клодия.
— Это наша единственная надежда на спасение, — объяснил я, — Ты сдашься косианцам, а я, возможно, сумею смешаться с ними.
— Вы — храбрый мужчина, — сказала она. — Я восхищаюсь вами. Вы были суровы со мной. Вы были добры ко мне. Вы рискнули многим ради меня. Да, я хочу сбежать отсюда. Я понимаю ваши доводы. Но если на колу должно быть чье-то тело, то пусть это будет мое тело. Это я а не она виновна в измене. Так что именно я, а не она должна быть казнена.
— Но, Ты — свободная женщина, — заметил я. — А она всего лишь рабыня.
— Но Вы-то прекрасно знаете, — усмехнулась она, — что на самом деле, она не больше, если не меньше рабыня, чем я. Уж я-то, пока мы были в камере, дала вам достаточно доказательств, что самая подходящая судьба для меня, это посвятить себя самоотверженной любви и служению мужчинам!
— Ты жалеешь ее, потому что Ты сама не лучше рабыни, — заметил я.
— Я пожалела бы ее, если бы она была свободной женщиной, — призналась женщина, — и я жалею ее теперь еще больше, потому что знаю, что она — рабыня.
— Это потому, что Ты сама — рабыня, — пожал я плечами.
— Возможно, — всхлипнула она. — Я не знаю.
Хорошо, что на мне была маска, и она не видела, как я улыбнулся. Рабыни, как известно, куда более склонны к любви и состраданию, чем свободные женщины. Вероятно, все дело в том, что они — гораздо больше женщины, чем их свободные сестры.
— Тем не менее, мы должны подвесить ее на колу, — сказал я, в шутку.