— Пора уходить, — сказал я Леди Клодии, поворачиваясь к выходу с верхней площадки.
— Но сейчас же небезопасно, — вздрогнула она, окидывая взглядом панораму перед стеной, но, тем не менее, поспешила за мной.
Оказавшись внизу, на стене, мы оглянулись назад, и посмотрели на вершину надвратного бастиона. Все действительно выглядело так, как если бы прежняя Леди Публия сидела на колу.
Осадные башни уже были не более чем в тридцати ярдах от цитадели. Лично я не видел никаких шансов на то, что когда упадут аппарели и начнется атака, оставшиеся на стене люди каким-то образом окажутся в состоянии ее остановить.
— Если ее спасут, — заметила Клодия, оглядываясь назад на обнаженную фигуру, кажущуюся посаженной на кол, — Скорее всего, она будет отрицать, что она — рабыня.
— Но ведь даже в этом случае, — пожал я плечами, — сама-то она все равно будет знать, что она — рабыня, хотя бы в ее сердце.
— Действительно, — вынуждена была признать Клодия.
Рабыня не может освободиться сама. Ее может освободить только владелец. Состояние рабства, в общем-то, не требует ошейника, клейма, ножного браслета, кольца, или любого иного видимого символа неволи. Такие атрибуты, столь символичные, столь глубоко значимые, сколь и полезные для того, чтобы пометить имущество, идентифицируя его хозяина, не так уж необходимы для рабыни. В действительности, хотя их закрепление может по закону произвести порабощение, в конечном итоге, сами по себе, лишь символы неволи, и не стоит их путать с реальностью неволи. Рабыня, сняв ошейник, не становится автоматически свободной женщиной, а остается всего лишь рабыней, которая находится без ошейника. Точно так же рабыня — по-прежнему останется ею, даже если ее клеймо вдруг волшебным образом исчезнет, или если она была сделана рабыней неким другим способом, или если она еще не была заклеймена. Некоторые рабовладельцы, возможно, как мне думается, по глупости тянут с клеймением своих рабынь, а некоторые, возможно, самые глупые, не клеймят их вообще. Однако такие девушки, попав в собственность новых владельцев, обычно обнаруживают, что эта оплошность может быть быстро исправлена.
— Рабыня, которая лжет о своем рабстве, — заметил я, — никоим образом, не становится меньше рабыней. Она становится всего лишь рабыней-обманщицей.
— Я слышала, что неволю трудно скрыть, — кивнула Леди Клодия.
— Это особенно верно, — согласился я, — если женщина была рабыней какое-то время. Это может быть выдано разными способами, движениями тела, определенной робостью, уважением, тем как она встает на колени, по оговоркам, и прочему. Известно, что работорговцы, да и другие достаточно опытные мужчины, могут опознать рабыню среди женщин одетых в одежды сокрытия, просто взглянув на ее походку, выслушав, как она говорит, или просто посмотрев в глазах. Потом ее остается только раздеть, найти клеймо и передать для наказания.
Клодия выжидающе смотрела на меня.
— Я говорил о юридической стороне неволи, конечно, — ответил я на ее молчаливый вопрос. — Возможно, Ты имела в виду врожденную неволю, проявляющуюся в женщинах, которые являются рабынями по своей природе?
Она смущенно потупила взор.
— Это, конечно, не зависит от обоснованности юридической неволи, — признал я.
— Да, — прошептала женщина.
— Безусловно, такое состояние прирожденной рабыни, точно так же, как и состояние юридической рабыни, довольно трудно скрыть, особенно при определенном стимулировании. Однако в этом случае, нет нужды считать ее виновной, в том, что в сердце расстроенной, неудовлетворенной свободной женщины живет та, кто еще не находится в собственности своего владельца. Подобное рабство могут выдать такие детали, как ее глубокая психологическая предрасположенность самоотверженно служить и любить, ее желания, и реакция на мужское доминирование, ее отношение к цепям и плети, ускорение, углубление и интенсификация ее сексуальности в условиях неволи, ее счастье и удовлетворение от нахождения себя помещенной в надлежащее отношение к ней мужчины, ее радость при исполнении ей своей биологической роли, ее наслаждение от повиновения, подчинения и любви, ее восторг от осознания того, что она находится в собственности и ей владеют, подчиняют и завоевывают, проявляемые в действиях столь тривиальных, как завязывание сандалий ее господина, или рабские судороги на мехах, когда она принуждена беспомощно отдаться оргазменному экстазу, который он желает на нее наложить.
При моих последних словах женщина рефлекторно вздрогнула.