Я молча кивнул.
— Конечно, — добавила женщина, — капюшон при этом, мало чем отличался от рабского капюшона.
— Верно, — признал я.
— В итоге, если я не двигалась, то я не могла видеть того, что происходит вокруг меня, — заметила она, — а если бы я только пошевелилась, то я бы сама обнажила свое лицо.
— Выбор был за вами, — сказал я.
— К тому же, стоило мне дернуться, — продолжила она, — а оказалась бы голой.
— И снова, — кивнул я, — это было бы вашим выбором.
— Это потому, что я — свободная женщина? — уточнила она.
— Конечно, — согласился я.
— Будь я рабыней, то мне кажется, что у меня не было бы такого выбора, — предположила моя собеседница.
— Скорее всего, не было бы, — согласился я. — Рабыня обычно просто остается в том виде, в каком ее оставил мужчина, например, в твоем случае, по-видимому, голой и связанной.
— А что Вы сделали с моим кинжалом, после того, как разоружали меня и оставили меня там полностью беспомощной? — спросила она.
— Я его сломал и выбросил, — ответил я.
Девушка понимающе кивнула.
— Ты возражаешь? — поинтересовался я.
— Нет, — покачала она головой.
— Он скорее мог стать причиной твоей смерти, чем защитил бы тебя, — пояснил я.
— Теперь-то я это понимаю, — призналась девушка. — Ужасной глупостью было носить его с собой.
— Точно, — усмехнулся я.
— Впрочем, и помимо этого, — добавила она, — мне не следовало держать при себе такую вещь. Это было неестественно и неправильно для меня иметь его.
— Возможно, впредь Ты избежишь подобной ошибки, — предположил я.
— Даже не сомневайтесь, — заверила меня женщина.
Женщина должна защищаться не сталью, а таким оружием как ее беспомощность, уязвимость и ее способность доставить ни с чем несравнимое удовольствие.
Я встал на ноги и, обернувшись, заглянул в тарновый ангар.
Птица заканчивала с куском мяса, который еще недавно висел на веревке. Дежурный стоял рядом и держал в руке поводья.
— Я оставил тебя полностью прикрытой твоей одеждой, — заметил я, снова возвращая внимание к женщине, — хотя, конечно, их пришлось бы сшить заново и вернуть на место все завязки, но их, по крайней мере, можно было бы запахнуть и придерживать на себе. Как же тогда получилось, что Ты одета столь странным образом?
— Мне показалось, что это подходит мне, — сказала она, — что я должна носить это или нечто подобное, или возможно меньшее, даже ничего вообще.
Я промолчал, и женщина в ужасном смущении опустила глаза. Похоже, она крайне неловко чувствовала себя, будучи выставленной на всеобщее обозрение. Но с другой стороны, она сама сделала это.
Коже девушки была чрезвычайно светлой. Понятно, что основной причиной этого была ее генетическая принадлежность к белой расе, но также несомненно и то, что немалую роль в такой белизне сыграла необходимость ношения плотных, жестких, тяжелых одежд сокрытия, столь обычных среди большинства зажиточных гореанских женщин. Думаю, контраст между прежними одеждами сокрытия и ее сегодняшним «одеянием», больше подходящим для порабощенной девки, должен быть особенно и шокирующе драматичным для нее, знавшей о своем прошлом и настоящем статусе. Могу себе представить, какой богатый спектр новых эмоций она должна была сейчас испытывать, стоя на коленях на влажных камнях и чувствуя вольный воздух на своем теле.
Я снова бросил взгляд на тарна. Огромная птица как раз закончила с едой и уделила внимание корыту с водой. Практически полностью обглоданная кость с обрывком веревки, покрытая множеством царапин и борозд, валялась в стороне среди соломы. Птица погружала клюв в высокую узкую емкость, набирала в него воду, после чего запрокидывала голову и, встряхивая ей проталкивала воду в горло.
— Ага, — воскликнул я, внезапно хлопая себя по лбу, словно ко мне наконец пришло понимание происходящего, — значит, Вы — свободная женщина, стоите передо мной на коленях, как будто могли бы быть рабыней. Как грубо! Как невоспитанно с моей стороны! Мне очень жаль. Простите мне, Леди.
И я поспешил поднять девушку на ноги.
— Нет, — испуганно вскрикнула она, снова опускаясь на колени.
Я отстранился и словно озадаченно уставился на нее.
— Именно так мне и надлежит стоять, — пролепетала женщина, — на коленях, перед таким мужчиной, как Вы.
— Не понял, — сказал я.
— Вы разоружили меня, — поспешила объяснить она. — Вы заткнули мне рот. Вы сделали меня беспомощной, связав так, как связывают рабынь. Вы закрыли мою голову капюшоном, сделав так, что я не могла ничего видеть, не рискуя обнажить свое лицо. Вы сделали мою одежду такой, что она превратилась в полосы ткани и лоскуты, и я не посмела бы пошевелиться, не оказавшись нагой в общественном месте, а кроме того, любой из находившихся в спальне мужчин, мог бы поднять их и использовать меня для своего удовольствия.