— Ой! — тоненько ойкнула Леди Феба.
— Ты худая, — заметил я, — но все же у тебя неплохие формы.
— Спасибо, — выдохнула она.
— Думаю, ласкать тебя будет приятно, — предположил я и, не дождавшись ее ответа, — полюбопытствовал: — Ты возражаешь?
— Нет, — ответила женщина.
— Почему нет? — решил уточнить я.
— Я — ваша служанка, полностью, — сказала она.
Ее тело было необычайно чувствительно для свободной женщины. Оно, конечно, еще не было телом рабыни, но, в конце концов, Леди Феба, ей пока и не была. Впрочем, такое преобразование могло произойти очень легко, под воздействием ошейника и соответствующей дисциплины.
На короткое мгновение в памяти снова всплыл образ гордой и надменной Талены, дочери Убара, снова начавшей свой путь наверх. О да, при внимательном рассмотрении этого вопроса, я решил, что она просто замечательно смотрелась бы в цепях или извиваясь у моих ног и пытаясь заинтересовать меня. Кроме того, я не мог забыть того, какой высокомерной, надменной и жестокой была эта женщина по отношению ко мне, в Порт-Каре, с каким презрением она говорила со мной, отбросив все что между нами было прежде, наплевав на мою любовь к ней, когда я был парализован, беспомощен, и не мог даже самостоятельно подняться со стула, будучи жертвой яда Саллиуса Максимуса, прежде бывшего одним из пяти Убаров Порт-Кара, незадолго до принятия декларации о Суверенитете Совета Капитанов. Интересно, думала ли она, обо мне как об инвалиде, по-прежнему находящемся в Порт-Каре и сидящем перед огнем на все том же стуле. Но я выздоровел. Полностью! Я получил противоядие из Торвальдслэнда. Впрочем, у меня были подозрения, что Талена могла видеть меня из своего паланкина в Аре. Ведь буквально на следующую ночь была предпринята попытка покушения на мою жизнь в Туннелях, одном из рабских борделей Людмиллы, в честь которой даже улицу так и назвали: переулок рабских борделей Людмиллы. Было и еще кое-что: на берегу моря близ Брундизиума я своими глазами видел доказательства того, что она была виновна в измене Ару.
— Ой! — пискнула Леди Феба.
— О да, Талена, — подумал я про себя.
Теперь, по прошествии лет, набравшись жизненного опыта, я был уверен, что смог бы рассмотреть в ней рабыню. Возможно, я действительно был дураком, позволив ей уйти. Да, она могла бы стать интересной рабыней, возможно даже, самой низкой рабыней. Я поскорее выкинул мысли об этой женщине из своей головы.
— О-о-охх! — задохнулась Леди Феба, сидевшая с завязанными глазами передо мной в седле и уже нетерпеливо начинающая извиваться.
Тихо звякнули звенья цепочки рабских наручников. Я даже залюбовался приятным контрастом белых бедер девушки и гладкой, темной, глянцевой кожи седла. Иногда они плотно прижимались, расплющиваясь о седло, как будто в попытке охватить его изо всех сил, в других случаях, она, беспомощно ерзая, терлась ими по темной коже. Не думаю, что она была первой женщиной, которая была использована прямо на спине тарна. Ее колени внезапно подогнулись, она подняла их так, что почти обхватила ими луку седла. Я даже задался вопросом, не стоит ли мне пристегнуть к кольцам и ее лодыжки, удерживая бедра разведенными по разные стороны седла, лишив Леди Фебу всяческой возможности попытаться избежать моего внимания и вынудив ее тем самым испытать все те эмоции, что я для нее выбрал.
— О-о-ой, о-о-охх, — простонала женщина.
— Тихо, — шикнул я на нее.
— Вы остановились! — прошептала она.
— Тихо, — повторил я.
Будь она рабыней, а не свободной женщиной, и это повторение команды могло бы стоить ей мгновенной оплеухи или последующего наказания плетью.
Дежурный до этого с интересом посматривавший на нас, обернулся. Со стороны двора донеслись звуки, свидетельствовавшие о возникшей там сумятице и волнении.
— Эй, парень, — окликнул я его и бросил вниз монету.
— Благодарю, тарнсмэн! — обрадовано крикнул он, не ожидая вознаграждение такого размера.
Я вполне обоснованно был уверен относительно причин этого волнения, и таким образом, решил, что мне пора убираться из «Кривого тарна» подобру-поздорову.
— Вы по-настоящему щедры, тарнсмэн, — сказал дежурный, отходя в сторону.
Это было разумной предосторожностью с его стороны, ибо при взлете тарн запросто мог смахнуть его с платформы. А до рва лететь было приблизительно футов семьдесят-восемьдесят, что было бы особенно обидно, получив только что целый серебряный тарск. Швыряя дежурному монету такого достоинства, я, конечно, делал широкий, и как мне кажется, немного хвастливый жест. Однако с другой стороны, в действительности он мне практически ничего не стоил, поскольку монету я извлек из того кошелька, что прихватил с собой из мыльни у здоровяка из компании Артемидория.