Как и всех выпускников Высшей — его научили прокладывать путь, а не играть по правилам. Для нужд Системы, конечно, иначе как бы она выстояла столько веков, в постоянно изменяющихся условиях?
Да Хирро был прав. Окончив Высшую с отличием, пройдя все тесты и проверки, миновав все явные и неявные засады и ловушки, блестяще прослужив годы на опасной ДОЛЖНОСТИ — он не годился для Комитета. Прокладывая свой путь, он сделал лишний шаг.
Да, у него была такая склонность, чтоб им засохнуть, психологам хреновым. Он и впрямь хотел этого. Обрести дом и нормальную Семью — свою, а не такую, о которой надо будет строчить доклады по выходным. Быть с любимой женщиной, которая окажется другом, а не опасной куклой — и никуда никогда не пропадёт! С детьми этой женшины, которым никогда не придётся нырять в «мясорубку юных душ» ради продолжения Семейной традиции. Он никогда не позволит этому повториться. Чтобы они росли у него на глазах — и он сам, а не равнодушный инструктор школы, рассказывал им всё, что должен рассказать отец. О жизни и смерти. О том, как их отнять — и как отдать. О чести и уважении к противнику. О выборе и ответственности. Семью, где можно смеяться. Дом, куда хочется возвращаться, потому что он свой. Дом, ради которого воистину стСит расстаться с жизнью…
…Их дети. Неужели это могло бы случиться?
Отставить! Эта мысль несла в себе слишком много желания жить — а оно в ближайшие сутки могло помешать. Может быть, в каком-то ином Мире. Где не было трёхэтажного дома в Санторийе и глупых Братьев-Богов, заповедавших резать бризов на кусочки.
И всё-таки он на минуту позволил этим мыслям выплыть наружу, а потом тщательно загнал их назад. Что же, если единственная женщина, не побоявшаяся любить спецоперу, оказалась бризом? А сам он — кто..? Что в нём осталось живого даже по меркам аскетичной морали аллонга? после всего..? и было ли?
«Боги, дайте мне хоть немножко нормальной жизни..! Я ведь даже не знал, что можно иначе… Пока женщина, которую я должен был убить, не подарила мне что-то большее, чем жизнь. Надежду на выход отсюда. Просто заронила мысль, что это возможно.»
Животное, горячее чувство в груди. Твердокаменная решимость, которой уже год от роду. Выжить и спасти её. И, может быть, хоть краем глаза увидеть… что-то другое.
Хотя он знал, что не успеет. Он это слишком хорошо знал.
«Боги, Создатель, Тень, кто-нибудь — помогите нам. Вы что-то сделали с Миром. Людям в нём очень тяжело. Дайте мне спасти её. И уж тогда берите меня. Я сам её в это втянул. Мне уже всё равно. Она бы прожила долгие годы и не знала, что у неё есть что-то особенное. И даже, может быть, мы могли бы встретиться и быть вдвоём…»
Но он знал, что этого не могло быть. Не в той жизни. А за эту он всё ещё платил.
«Я скажу ей. И приму все последствия. Она моя. Я не могу так дальше существовать. Я не отдам её Миру. И уж, тем более, я не отдам её третьему отделу…»
Он допил кофе и вышел.
Счёт на часы…
Опередить самого страшного противника Мира.
Я опустилась на кресло и стоически выждала, пока нам принесут еду и две чашки кофе.
Карун зашёл за мной в семь. К тому времени я успела немного поспать, но тело моё ныло, и каждый нерв, казалось, был натянут как струна. Только в состоянии полного истощения сон брал своё, но потом я просто сидела в уголке у окна, сумрачно глядя на деревья внутреннего садика и мучаясь от боли в тысячах ссадин. На столике возле телефона лежал список внутренних номеров, в том числе столовой, но, хотя от голода меня слегка мутило, набрать его я так и не решилась. Я ощущала себя так, будто шла по тончайшему льду — так что любое движение, даже лишний вздох, могли стать фатальными.
Так что, когда в дверь постучали, я была практически нетранспортабельна от слабости и страха. Не глядя на меня, да Лигарра повелительно махнул рукой, предлагая мне следовать за ним. Я почти не помнила, как мы шли к выходу, Создатель, ну что же это за напасть такая под названием КСН? — всё, чего касалась эта структура, превращалось в кошмар и мучения… Но я молча двинулась за ним и тихо приютилась в уголке тесного старого мобиля уродливой 340-й марки. Мне такие не нравились, и Каруну, насколько я знала его вкус, тоже. Неясностей было хоть отбавляй. В общем, когда мы наконец оказались в незнакомом мне кафе, мои чувства анализу не поддавались ввиду их полной неописуемости.
Да уж. Круговорот событий после моего чудовищного прихода в себя в блоке дознания отнял у меня дар речи — притом был он чудовищным не оттого, конечно, что гадким, а оттого, что пугающе неожиданным. А потом, когда я даже не успела ещё как следует всё осознать, меня словно протащили через узкую дырочку. В кабинете начальника второго отдела. Основательно скомкав. Вопросы жгли мне рот, и что меня удерживало? — только скороговоркой выпаленные предупреждения… да ещё этот странный обмен репликами в коридоре бюро.
Я на самом деле всё ещё не могла осознать, что он жив!
Я просто сидела в кресле, съёжившись, как мышь, и не сводила с Каруна глаз. И, помоги Создатель, мне было… тепло — так, словно посреди самого страшного кошмара я неожиданно обрела дом.
Наконец вокруг нас воцарилась тишина. Но мы оба никак не начинали разговор, а потом мы вдруг синхронно подвинули ноги под столом, дотронулись коленями и так же скоро их отдёрнули. И это касание неожиданно вернуло мне точку опоры. Он настоящий, и где-то, под всеми слоями и корками — он всё ещё способен валять дурака. Хотя это казалось почти невозможным. Не у человека с таким лицом! Я глядела на Каруна и не могла понять, что в нём изменилось. В дни нашего знакомства он был похож на элегантную тяжёлую сталь в дорогой упаковке. Потом, время спустя, я разглядела под этой сталью улыбку, а ещё странную, но очень живую сердцевину. Но теперь передо мной сидела голая сталь — напряжённая, серая, неживая, словно источенная изнутри.
На самом деле, прошептал мне внутренний голос, от него почти ничего не осталось. Бледное неподвижное лицо, вокруг глаз — чёрные круги. Покрасневшие веки, мешки под глазами. Жуткая седина на висках. Он был вымотан до предела. И даже, возможно, за ним. Это было не что-то, исцеляемое сном и отдыхом. Такие следы оставляют долгие болезни, слишком большое горе. Хотя он сидел на стуле ровно и, пожалуй, даже расслабленно, но уж я-то знала, насколько хорошо он умеет владеть собой (настолько хорошо, что он, наверное, позволит себе остановиться, только когда ему отстрелят голову).
— Карун, — тихо сказала я (на самом деле упиваясь звуком его имени), — что с тобой? Ты болен?
Вздрогнув, он посмотрел на меня — прямо и ясно.
— Это так заметно? — мрачно спросил он, — Даже тебе?
Я смущенно кивнула.
— Тень, — он тревожно уставился в тарелку.
По тому, как он это сказал, мне стало не по себе. Мне показалось, что он был совершенно дезориентирован моим заявлением. И что из моего наблюдения следовало что-то опасное. Поставившее под большой вопрос все его планы.
— Что происходит?! — взорвалась я, — Какой Тени ты делаешь во внутренних делах и как случилось, что эта жирная ящерица тобой командует?
Карун поднял на меня глаза и улыбнулся. Неподвижные, остекляневшие глаза. Наверное, это ему про «жирную ящерицу» по душе пришлось.
— Я уже год под следствием, — спокойно проговорил он, — Условно освобожден после обстоятельной беседы в отделе внутренних расседований. Тружусь во благо. Не сохнуть же за решеткой ценному кадру, — ухмыльнулись его сжатые в нитку губы.
Не веря своим ушам, я разинула рот.
— Ты — что?! Но ты же…
— Мы такие же люди, как и все прочие, — улыбнулся он, — С чего бы и нам не попадать под колеса?
— Но почему?!
— По подозрению в намеренном сокрытии данных и предательстве, — так же спокойно, даже отрешенно, словно речь шла об урожае капусты, ответил Карун, — Я не смог предоставить удовлетворительных сведений за время своего пребывания на нейтральной территории. Ничего не помню, вот ведь как, — в уголках его глаз вдруг засияли лукавые тени, — Говорят, после клинической смерти такое бывает.