И только в случае невероятном — спасение.
Я хмуро подумала — а что, у меня был выбор? Остаться в Адди? Позволить, чтобы Карун..?
У меня даже похолодело в животе.
В какой-то мере вся эта череда событий была неизбежной. Более того, если рассматривать их с этой точки зрения — события прошли ещё и благоприятно. Я жива и не в тюрьме. Войны не случилось. И даже… я подняла глаза от пола мобиля ровно до колена Каруна. Он живой. Я могу на него посмотреть. Пока ещё могу. О чём-то большем, хоть о касании руками, даже мельком, я не мечтала… хотя на самом деле мне до дрожи в животе хотелось коснуться носом его волос. Но это всегда было… слишком далеко зашедшим шагом, если вы понимаете, о чём я. Это означало, что мы (не имея на то никакого права!) уже переступили все границы приличий. Нет, думать про это я себе запретила… Да, я огребла по полной программе. Я плакала, страдала, переживала всякие душевные муки, я рисковала проявиться как бриз, и даже была арестована — но всё это, в какой-то мере, было единственно возможным течением моей жизни. При данных моральных установках.
Размышлять о будущем я не могла. Пока что его, будущего, не было — и спасибо уж за то, что было настоящее, в которое я могла глядеть открытыми глазами. Не падая в обморок и не сходя с ума.
Мы с тихим шорохом подъехали к бюро. Сделав мне резкий жест рукой, Карун предложил выходить. Я поплелась за ним в здание, мимо дежурного, по коридорам, уже погружённым в сумерки. Видит Создатель, как же я не хотела сюда идти. Но я понимала, что в нынешнем состоянии я не продержусь в воздухе и часа. Да и то сомнительно. Нам следовало отыграть всё по порядку. Если я хотела выжить не только сама… Я должна была дать ему возможность подготовить пути отступления для нас обоих.
Нас будут искать. Все. Мамочки.
— Отдыхайте, — деревянным голосом сказал Карун, поворачивая ключ в замке.
Я обернулась. Мы ровно две секунды смотрели друг другу в глаза.
«Живой не давайся». Он сказал это одними губами, а потом отвернулся и ушёл в полумрак коридора. Облизнув сухие губы, я притворила за собой дверь…
Глава одиннадцатая
Покинув её возле гостевого блока, он медленно пошёл по коридору. Голова была слишком полна мыслями, чтобы рассортировать их, но на тревогу места уже не хватало. Он ощущал только отстранённую, холодную собранность.
Он вышёл на стоянку и неспешно открыл мобиль. Сегодня четырнадцатое. Вот и чудно. Значит, послезавтра на встречу с контролёром он не попадёт. Неожиданно эта мысль наполнила его душу таким покоем, какого он не ощущал уже год. Предвкушение свободы. В любом её виде. Впрочем, вид у его свободы будет только один. Он умрёт. В лучшем случае — через несколько дней. В худшем — этой ночью. Шансов выжить он пока не видел, и всё-таки позволял себе мечтать о том, как он распорядится оставшимся временем. Год назад, заговори он, всё вышло бы точно так, как он объяснил ей. Система перемолола бы их с Сандой в любом случае. Но пока он выиграл время. А ещё возможность умереть так, как решит он сам. На самом деле — невероятную! И, раз это удалось, он собирался отдать долги хотя бы перед ней. За ним была вина. Женщине, которую он наконец-то выбрал, он смог дать лишь плотскую радость, но не своё честное Слово. А так не годилось.
Правда, если их накроют ночью — это будет очень, очень, очень плохой вариант. Потому что тогда он не успеет загнать пулю в висок ей. А ей, уж конечно, лучше умереть от его рук, чем быть арестованной третьим отделом. Он слишком хорошо знал, что за этим последует. В конце концов от её тёплого дрожащего тела и светлой души не останется ничего. Ничего такого, что напоминало бы Санду да Кун.
Он опустился на водительское сиденье и неожиданно замер, положив уставшие руки на рулевое колесо. Он мгновение смотрел перед собой и словно ничего не видел — только череду уже полустёртых из памяти лиц, платьев, рук, ног, улыбок… Сколько женщин прошло через его жизнь? Да он и не считал… Циничные и опасные сотрудницы, испуганные подследственные, случайные подружки, державшиеся рядом не далее, чем они узнавали о роде его деятельности, и даже претенциозные девицы из Института, спорившие на то, смогут ли они его соблазнить. (Вот же невидаль — во-первых, он знал об этих пари, во-вторых, равнодушно предупреждал — с первой же попыткой сообщить товаркам, что спор выигран, они теряют работу и обретают проблемы; но отбиваться — нет, он не отбивался…) Но все они рано или поздно уходили — по своей воле или по правилам существования Комитета. Или он сам налаживал их к выходу.
Но однажды осознанная тоска — не уходила.
В конце концов он просто перестал что-то ощущать по этому поводу. Ни радости, ни романтики, ни даже отвращения. В жизни не было ничего, кроме работы, безликой арендованной квартиры (хотя на свои сбережения он мог весь дом купить), налаженого существования, а если вдруг, по какой-то нелепости, делалось совсем невмоготу, всегда можно было сбросить напряжение. Всё равно с кем, хотя пусть кто-то докажет, что он при этом не доставлял удовольствия каждой из своих женщин. Но выйти за пределы этих событий было невозможно. Он ощущал себя как муниципальный хупара, которого и опустили бы случайные доброхоты, только он не знает, куда идти. Не к кому. Некому служить, кроме общества. Некуда уйти, когда ты принадлежишь Системе. На что-то меньшее уже не разменяться. А вне Системы ничего нет.
А потом оказалось, что есть. Когда от слабости и шока он ничего не соображал — он позволил себе это. Принять её. Женщину, на которую его день ото дня «вело» всё сильнее — так, что сохрание хладнокровия начинало стоить ему всех сил, а это что-то да значило! «Вело» до сухости во рту, до слабости в коленях, до мути в голове от пьянящего, нестерпимого, вырубающего разум желания. А ведь события вокруг них уже тогда начали выходить из-под контроля, и разве до этого было?! И он так и не посмел выдать свои чувства. Не посмел, хотя чего это ему бы стоило? — обычно женщины покорялись если не ему, как человеку, то хотя бы ему, как власти — а он, в конце концов, обрёл бы физическое облегчение и ясность ума. Но эта женщина не стоила роли сиюминутной утехи. А что-то более серьёзное? Он не хотел втягивать её в свою жизнь. Его близкой подруге никогда не уйти из Комитета. Он на самом деле боялся, что таким шагом он разрушит её. И тем самым лишит себя ещё одной иллюзии. Он ошибался. Она приняла его реальность. Он принял её. Её не пугали его истории и идеи. Она сама была слишком ненормальным и необычным человеком. Она была врачом, в конце концов, а это почти то же самое, что он.
А кем был он, когда спас бриза?
Предателем своего долга — или застывшей в удивлении тягловой скотиной, которая впервые подумала? В картину его Мира вкралась странная помарка, но разобраться не было сил. И он решил, что незачем. Она бриз — но это уже не имело никакого значения. Ему всё равно было не жить. Он знал это с момента аварии. И позднее, когда его в кашу перемолол этот рыжий псих, а он чудом (и героизмом Санды) избежал неминуемой смерти — конец был лишь снова отсрочен, не более того. Что бы он ни сделал, это уже ни на что ни влияло. Это уже потом оказалось, что, настроившись на скорую смерть, он выпал из привычного мироощущения. Одно касание, нарушенная граница — и он понял, что больше её не отпустит.
Взамен он неожиданно и нежданно получил что-то такое, чего он никогда ещё не переживал. Ощущение закрытой спины, полной, безоговорочной безопасности. Близости, превосходящей всё ранее испытанное. Иногда ему казалось, что он бредит с открытыми глазами, воображая что-то такое, чего в его жизни быть не могло. Ни до, ни после его рождения. Собственный дом, где его будут ждать, никак не отмеченный тенью его работы. Он лишь изредка видел такие дома у других людей — светлые, уютные, слегка захламленные и полные щемящего чувства, которое лишь мимоходом можно было назвать любовью — а вообще оно было и проще, и куда сложнее. Этот дом снился ему почти каждую ночь их пути — и всё в его стенах было освещено присуствием Санды. Он сам не смог бы. И даже во сне он умирал от понимания, что это невозможно — умирал, но всё-таки из последних сил цеплялся за каждый миг рядом со своей женщиной. Знал, что ему не жить, и никогда не быть с ней, и уже никогда… Но это перестало иметь даже самое малое значение. Он впервые жил по-настоящему.