— До вечера? — недоуменно переспрашиваю я.
— Алессандро попросил пригласить тебя на ужин.
— Я не могу, — говорю я извиняющимся тоном.
Мы только-только вышли из магазина, у каждого в руках по пакету.
— Почему? — спрашивает Луиза.
— Должен кое с кем встретиться.
Новость Луизу явно расстраивает, и она грустно замечает:
— Хорошо, что ты встречаешься с людьми. — Потом, как будто ей только что в голову пришло, спрашивает: — Это не девушка, а?
— Девушка. Очень красивая. Но слишком молода для меня.
В голубых глазах Луизы появляется холод. Надо подбодрить ее. Ты, мол, по-прежнему моя девушка номер раз или что-то не менее нелепое. С другой стороны, она ведь замужем, а Джованна и впрямь слишком молода для меня: так к чему мне стараться? И потом, это даже не свидание. Переговоры на высшем уровне. Видели ли меня подсудимые? А их семейства? Если да, то чем это мне грозит? За последние пару дней страху у меня, может, и поубавилось, но слов Джованны я забыть не в силах: «Люди хотят знать, кто ты такой», — как и ее открытого предостережения больше в суде не показываться.
— Это просто так, одна… познакомились в кафе рядом с моим пансионом. Я ведь все вечера провожу один, Луиза.
Если ее это и трогает, то виду она не показывает. Мы входим на главную площадь. Луиза садится за пустой столик и просит официанта дать меню.
— Я проголодалась. Обед за твой счет.
— Луиза, не ребячься.
— Ты не голоден?
— Я хочу во всем разобраться.
— Не в чем разбираться.
— По-моему, есть в чем.
— Ну а по-моему, нет. Я пригласила тебя на ужин. Ты не можешь. Всего и делов. Разговору конец.
— Что, сидим тут и молчим?
Она пожимает плечами.
— Луиза, отменить встречу я не могу. Но я проверну все по-быстрому. Так, по рюмочке выпьем. И уже самое позднее к девяти буду у тебя. — Это компромисс. И потом, я понятия не имею, появится ли Джованна вообще. Жду, что теперь, когда я уступил, Луиза станет возражать, но она улыбается:
— Девять — это отлично. И ты должен быть во всем новом.
— Не возражаешь, если я надену обновки на встречу с Джо-ванной? — дразню я ее.
Луиза и ухом не ведет: Джованна уже в прошлом и больше интереса не представляет. Это меня раздражает. Вдруг все, что было в Луизе изящного, душевного, великодушного, становится жестким, вульгарным, холодным.
— Ты слышала, что я сказал? — говорю я нетерпеливо.
— Да, — уныло произносит Луиза. — Я не против, чтобы ты отправился на встречу с девушкой в новом: это твоя одежда. — Улыбка у нее вымученная.
«Понятно, отчего у тебя мало друзей, если ты себя так ведешь», — думаю я.
Делаем заказ. Луиза открывает пачку сигарет и закуривает. Глубоко затягивается. Потом долго выдыхает: я слежу за длинной тонкой голубой струйкой дыма.
— Извини, Джим. Хочется, чтобы ты был только мой. Это может показаться эгоистичным, я понимаю.
— Это и есть эгоистично, — даю я отпор.
Она продолжает:
— Прошу тебя, мне не хочется, чтобы ты так думал. Мне противно, когда меня считают эгоисткой. Наверное, не все так хорошо в том, как я выгляжу… а я вовсе не из тех, кто считает, что быть привлекательной — это тяжкое бремя… но стоит повести себя определенным образом, как люди оказываются скорыми на суд, а это несправедливо. Мы все эгоисты, все хотим жить и поступать по-своему. И не имеет значения, хорошенькая ты или нет. Я знаю, люди думают, что порой я, должно быть, веду себя ужасно… То есть могла бы себя вести, будь я моделью или актрисой какой, только я ни то и ни другое… — И уже в который раз Луиза ловко меняет тему: — Знаешь, я в университете вкалываю вовсю. Дается мне трудно… само ничего не приходит…
В голосе ее мне слышится жалость к себе, горячая мольба посочувствовать ее настойчивости и упорству. Только хочется-то Луизе, чтобы кто-то гордился ею, а Алессандро, как мне представляется, принимает ее усилия как должное и не ценит ее прилежания либо в крайнем случае формулирует их как очевидное достоинство. У меня такое чувство, будто ей хочется, чтобы я показал, как горжусь ею, потому что помню, какой Луиза была когда-то, как мало склонности питала она к занятиям, да что там говорить…
— То, что ты делаешь, меня просто потрясает, — говорю я, стараясь не опускаться до снисходительности. — Это и без того сложно, а уж на другом языке…
Луиза, польщенная, кивает. Хорошо, что меня потрясает. Вот мы и снова встали на твердую почву. Тут и еда подоспела.