Егор Сергеев
Предчувствие
© Егор Сергеев, 2025
© ООО «Издательство АСТ», 2025
Будущего больше. Вместо автобиографии
На момент написания этого текста мне 33 года. Рановато для автобиографии. Или нет? Но в любом случае, вместо набора фактов, списка побед или поражений, пусть будет незамысловатое плетение будто бы случайных воспоминаний, важных только для автора. Этот текст – не нательный крестик и не надгробный крест, он – вязаная игрушка, которую дети дарят друг другу на память, расставаясь до следующего лета или же навсегда. Самодельный оберег на будущее, которого пока больше, чем прошлого.
Первое, что я помню – солнечное затмение. На крыльце петрозаводского общежития, где мы жили: луна наползла на солнце, и оно стало чёрным. Отец снимал на советский плёночный фотоаппарат и говорил, что такое в наших краях случается раз в тысячу лет. Не знаю, так ли это на самом деле, это и не важно. Засыпая, я мечтал стать солнечным затмением.
Кстати, вы знали, что во многом мы на всю жизнь определяемся первыми песнями, которые слышим – материнскими колыбельными? Моя мать пела мне на ночь всего две: авторскую «Город золотой» и народную «Ой, то не вечер». Родина моей мысли и по сей день находится где-то в области пересечения этих двух семантик.
За год до школы я практически откусил себе язык – так вышло. С тех пор он сшит из двух частей.
Первым домашним заданием в школе было выучить стихотворение Пушкина. Я выучил плохо и, рассказывая у доски, стал перепридумывать его на ходу, надеясь обмануть учителя. Последнее не получилось, но получилось попасть в ритм и рифму.
Средняя школа была полна насилия. Культ примитивной силы царил в коридорах и дворах, где было принято презирать таких, как я – щуплых и излишне задумчивых. Главной задачей на учебный день, как правило, было просто не быть битым и униженным. Это продолжалось, пока я не нашёл и не собрал вокруг себя ещё троих таких же изгоев, и мы не поклялись всегда держаться вместе и вместе давать отпор, дерясь, как в последний раз. С тех пор так и было – в ход шли стулья, указки, бутылки и камни. Вскоре нас перестали не то что задирать – на нас перестали даже смотреть. И это нас более чем устраивало. Я думал, что приобрёл оружие – но я ошибался. Настоящим оружием стали стихи.
Всё изменилось в один день. В конце девятого класса для экзамена по литературе нужно было выучить любое стихотворение на выбор. К этому времени я уже открыл для себя Лермонтова, Маяковского, Бродского (спасибо, мама) – и зачитывал их до дыр, легко запоминая тексты наизусть. Так мне и пришла в голову мысль выучить для экзамена поэму Бродского «Натюрморт» – она была длинна и совершенно мне непонятна, но я был от неё в восторге. Учительница литературы зачем-то вызвала меня читать поэму классу. И вдруг я увидел, как те, кто меня бил и кого бил я, те, кто, как и я, совершенно не понимал смыслов услышанного, те, для кого вообще сам факт чтения стихов был делом унизительным – поднимают головы и начинают слушать, не отводя глаз. А после последней строчки в классе повисла тишина.«Разницы, жено, нет, сын или бог – я твой». С тех пор в моей школьной жизни не было насилия, красота победила его.
Тем же летом у меня на глазах из окна пятого этажа выпал человек. Женщина лежала с открытыми глазами, в сознании, но не в силах пошевелиться или издать звук. Вокруг собралась толпа, и никто не знал, что делать – и я не знал. А потом приехала «скорая помощь» – и толпа расступилась, пропуская к женщине уверенных молодых людей с уставшими глазами. Это событие сняло у меня вопросы о «настоящей, а не вот эти ваши стихи» профессии – и через два года я поступил в мед, сразу с первого курса параллельно став работать на «скорой». В экстренной медицине, от неотложки до различных реанимаций, я в итоге проведу более десяти лет – и это будет славная охота.
А что до стихов – они начались с храма. Первый собственный поэтический текст я написал во время поездки на остров Валаам, во дворе Спасо-Преображенского собора, в который я не пошёл. В тот момент я, готичный подросток-изгой, был далёк от православия так же, как от успеха или, в общем, поэзии. Впервые порог этого собора я переступлю через пятнадцать лет, когда уже найду в себе и большие литературные амбиции, и очевидную веру в Бога. А тот первый стишок – я не помню, о чём он был, – но он получился.
Вскоре после этого я начал читать людям не только Бродского, но и собственные стихи. Очень быстро то, что делало меня объектом насмешек, сделало меня локально известным – сперва в рамках школы и вуза, потом в рамках города и позже – в рамках сетевой русскоязычной поэзии в целом. Да, именно сетевой: она как явление появилась именно тогда, в конце нулевых, с расцветом социальных сетей, жёстко противопоставив себя «официальной, журнальной» и быстро став объектом взаимной ненависти последней. Эта возникшая в конце нулевых дихотомия начнёт размываться только ко второй четверти века, и на момент написания этого текста её остатки ещё существуют. Тогда же мы были только рады разжечь этот пожар – этот и любой другой.