Покрывайся бронёй ли, перьями, гладью ворса.
Или сдохни у края берега – но не бойся.
(2015)
КРОЛИК
Требовать света. Отчаянно и упорно брать на себя вину.
Верить в людей, встречающих на платформе
в пять пятьдесят одну.
Греть их теплом заветного и родного
дома, что ты поджёг.
Первое слово, правило и основа:
кролик – это прыжок.
Белый, как лист. Исчезнувший в глубине ли,
в омуте ли, вдали.
Беглой Алисой лезешь на край постели,
комнаты и Земли.
Сбитые ноги – в кровь и никак иначе.
Доктор, игла, стежок.
Здесь на пороге кролика нет, а значит:
кролик – это прыжок.
Здесь на вершине выбор осадит плечи.
С кроликом или нет?
Время – алхимик. Видимо, сумасшедший.
Золото в чёрный мет.
Медлить не стоит. Шанс умереть не стоя
в жизни один на всех.
Шагом в пустое, шаркнув босой стопою,
страх превращаешь в смех.
Тонет в полёте мир, который не знал нас.
В омуте тонет, как
точка. Выходит, мы – это вероятность
собственного прыжка.
Веруя в это, мы обретаем нечто.
Право или мечту
требовать света, требовать, бесконечно
падая в темноту.
(2015)
ОРИГАМИ
(монолог в ослепительно ярком)
К чёрту Ричардов-сердцем-львиных, Альбертов-вечных.
К чёрту бронзовых, с белым мрамором под ногами.
К чёрту всех, про кого: «у этого то-то вышло».
На меня гляди, как на главного из увечных.
Чтоб сложиться на ринг журавликом оригами,
с меня хватит и одного апперкота в дышло.
Поместился бы целиком на твоей ладони.
Замахал бы крылами клетчатыми, бумажными.
Только б этого в небесах никто не заметил.
Культом силы ведомый маленького не тронет?
Нагасаки со мною выстоит?
И не спрашивай.
От Нагасаки останется только пепел.
Как отличить трагедию от статистики?
Каждому из мальцов на уроке памятка.
Цифра, иероглиф, ядерная атака.
Тысячи тысяч клетчатых белых листиков
в тысячи тысяч сложенные журавликов -
ей всё равно, где мрамор, а где бумага.
К чёрту Ричардов бронзовых, к чёрту Альбертов.
Мир беспомощно машет крылышком белым.
Мир – это символ. Те, кто им дорожит,
прячутся в доме. Думают, что там заперто.
Мы ничего, ничего им не сможем сделать.
Мир – это страх за тех, кто остался жить.
Мир – это шелест шин. Кодировка «триста»,
с верой просимая, позже – факт биографии.
Мир – это все мужчины без стоп и кистей.
Мир – это синь под бабкиной катарактой.
Мир – это суть не дело, а перекуры.
Мир – это часом раньше, на час вперёд.
Мир – это колыбель, где маленький фюрер.
Мир – это мать, качающая её.
Мир – это миф. Журавль в руках. Оправа
розовых снов исхудавших от лучевой.
Мир – это мы, не способные вдарить с правой.
Мир – это миг среди адовой прорвы войн.
Мир – это ямы, памятники, кресты.
Мир – это я и ты.
(2015)
THERE THERE
Я там, где на одном из миллионов
балконов, ты сидишь, один из тысяч,
и дышишь табаком одной из сотен,
к субботе наконец освободившись.
Я там, где ты со мной играешь в прятки,
не помня имена, но помня лица.
Я чудом оказавшийся в десятке
всех тех, кого, должно быть, единицы.
Я там, где ты отдёргиваешь шторы
и видишь пейзаж вокруг, тот самый.
И море за окном, такое море,
какое мы придумываем сами.
Я там, где джаз. A истина – в шнуровке
на кедах или в литре совиньона.
Был август, и посыпались хрущёвки
на серый цвет, простившийся с зелёным.
Но я остался там. Я – в каждом скромном
влюблённом юноше, я – в каждой божьей дочке.
Я тот ребёнок, что ты прячешь под дипломом
в большом шкафу, тебе доставшемся в рассрочку.
Я – тот, о ком забыл ты. Я – твой лучший
и твой последний шанс, я – та смешная
история друзьям на кухне душной,
которую ты плёл, присочиняя
всё новые подробности сюжета.
Потом вино мешалось с голосами.
И было лето сплошь во всём, такое лето,
какое мы придумываем сами.
И что страдать теперь, что новым песням верить —
одно и то же всё. Любовь не терпит прайса.
Я буду там, за выходной железной дверью.
Мы ещё можем прыгнуть в поезд.
Собирайся.
(2015)
БОГ ТИПОВЫХ ПОСТРОЕК
В комнате жили двое. Дальше подробно:
третий бывал тогда, когда двое врозь.
Бог типовых построек, глядящий в окна,
с детства их знал. И видел их всех насквозь.
Бог типовых построек встречал рассветы,
колким казалось солнце и детской – ложь.