Утром она ничего никому не сказала, только покосилась на довольного жизнью Владислава, не зная с чего начать, что сказать, и стоит ли вообще о чём-то заикаться. Она решила подождать и посмотреть, как сложатся обстоятельства. Ведь не может он не ощутить, что метку так и тянет к родственной, появившейся всего восемь часов назад? Не может ведь, верно?
В следующий раз видение настигло её в раздевалке. В этот раз у стены оказалась зажатой какая-то блондинка — Мия уверена, что где-то её видела. И всё те же отрывки, та же надпись и девичьи стоны, а знакомая ладонь зажимала припухшие от поцелуев губы.
Мия терпела, ждала, ей уже исполнилось восемнадцать, а почти что ежедневные похождения своей половинки заполняли голову в самый неподходящий момент, даже на тренировках. Она одним только чудом умудрялась ничего себе не сломать и не вывихнуть, когда перед глазами вставали образы очередных пассий Владислава, а Ландау тем временем кричал, требуя идеального выполнения арабеска.
На смену ожиданию пришло негодование: она начала огрызаться на балетмейстера, грубить, не задумываясь о чужих чувствах, а затем наступило полнейшее непонимание ситуации. Как так? Почему Владислав её не чувствует? Почему он не ощущает боль своей родственной души? Что с ним не так? Мие хотелось с кем-то поделиться, поговорить с тем, у кого такое уже было и кто точно её не выдаст. Разговор с Камиллой она завела в тот же день, подкараулив подругу у выхода из зала и вызвавшись провести домой.
— Мил, у тебя ведь есть метка, а? — Она хотела начать издалека, а получилось, как обычно: напрямую и наотмашь.
— Есть. — Та кивнула неохотно и нахмурилась. — И у тебя должна быть, возраст уже. А что такое?
— И ты чувствуешь его эмоции? — Проигнорировала вопрос Мия.
— Иногда. — Камилла напряглась ещё сильнее. — Может, скажешь уже, что хотела и не будешь увиливать?
Она замялась, прикусила нижнюю губу и тяжело вздохнула.
— А может быть так, что соулмейт тебя не чувствует?
Соулмейт — иностранное словечко, обозначающее родственную душу. Камилле оно никогда не нравилось. Девушка резко остановилась, повернулась к Мие всем телом и окинула каким-то странным взглядом, в котором можно было угадать… Сожаление? Сочувствие? Именно его. Мия сразу поняла, что это не к добру.
— Я слышала, что такое бывает… — Камилла запнулась. — У моих родителей так было. Папа не нашёл свою родственную душу и решил, что та умерла. Потом женился на маме, а предназначенная объявилась, когда мне было восемь. Он просто не принял её. — Лёгкое пожатие плечами, словно она старалась согнать накативший озноб. — Та девушка очень страдала, приходила к нам и плакала, говорила, что постоянно видит маму и меня перед глазами, что больше так не может.
Мила смотрела куда-то сквозь неё, вдаль, и в глазах её угадывалась такая печаль, что Мие в пору вешаться от осознания всей глубины проблемы. Лучше бы она никогда не спрашивала, лучше бы она не знала.
— А папа ничего не чувствовал, сколько бы его не спрашивали, — продолжила Мила совсем тихо. — Мы даже узнали только через год, что та девушка умерла.
— Как? — В горле пересохло, и голос вышел похожим на карканье ворон.
— Избавилась от метки.
Мия только кивнула и продолжила идти вперёд. По позвоночнику вверх, перебирая мерзкими лапками, пробирался страх, лип к телу и проникал под кожу, оседая на внутренностях, заставляя их сжаться. Нет, ей совершенно точно не следовало это знать.
— Мия? — Окликнула её подруга, догнала и опустила ладонь на плечо. — Ты думаешь, что от тебя отказались?
— А я могу сделать то же самое? — Встречный вопрос, хотя она уже догадывалась каким будет ответ.
— Это работает только в том случае, если эмоциональная связь не закрепилась. — И уже со знакомым сожалением раздалось чёткое: — Мне жаль.
Больше ей ничего не нужно было знать. Она обречена. От этого не избавиться. Теперь до конца жизни терпеть видения неразборчивого в связях Владислава. Терпеть и сходить с ума от раздирающей душу боли. Мия понимала, что, если бы тот не стал сразу же спать с другой женщиной прямо в день её рождения, этого всего можно было бы избежать. Они могли поговорить, обсудить, что им это не нужно и разорвать связь обоюдно, но теперь слишком поздно. Всё решили за неё.
На уровень с её возвышенной, дарованной самими небесами любовью, поднялся новый виток — стебель, покрытый свинцовыми шипами. И имя ещё не раскрывшемуся бутону на витке — ненависть.