2 июня 1954 г.
Жизнь в Сухуме была очень ясной и сильной, внимание не засыпало, и душа не болела. Часто шли дожди, но небо покрыто было рваными, быстро несущимися облаками. Сидишь на балконе нашей дачи в Александровском ущелье, дождь льет, но не по-осеннему, а по-летнему, облака мчатся над горами, и кажется, что дождь вот-вот пройдет. Да так оно и бывало часто. На крутой горе против нас, заросшей деревьями от подножья до вершины, где краснеют черепицы какой-то закрытой санатории, — ни единого желтого листика. На берегу бывало прохладно, но чаще жарко, по-летнему. Город невысокий, белый, где южная неряшливость спрятана была пышной зеленью. Как всегда в такие летние путешествия, большую роль в нашей жизни играла почта. То денег ждешь до востребования, то писем. Девица за полукруглым окошечком перебирает пачку писем, и, когда посмотрит половину, перестаешь верить, что есть среди них что-нибудь на твою долю. Впрочем, в то лето все шло гладко, и даже деньги пришли в положенное время. Но огорчали и беспокоили меня письма от Гани. Она и Бабочкины решили отправить Наташу в детскую санаторию в Детском Селе. Зачем? Наташа и без санатории была совершенно здорова. Тем не менее так они и поступили. Перед отъездом пошли мы на рынок, нет, на базар, а это совсем не одно и то же. Южный, сухумский базар широко раскинулся сразу за почтой. В мясном ряду грудами высились перепелки. И похаживали абхазцы с охотничьими соколами. В чувячном ряду сделали мне белые — не то сандалии, не то чувяки с узорными прорезями. Возле фруктового ряда сделали нам ящик, похожий на тот, с которым ходят на эскизы художники, столь же узкий, но раз в пять больший. В нем повезли мы Наташе мандарины. План поставок государству еще не был выполнен, и, строго говоря, вывозить мандарины не разрешалось. Но базар не был строг во всем, что касалось табака или фруктов. Еще зеленые, плотно легли они в наш странный плоский ящик, и в конце октября мы повезли их.
3 июня 1954 г.
Ехали, нет, плыли, нет, шли на теплоходе «Грузия». Житков так сердился, когда говорили: «плыли на пароходе», что я теперь путаюсь. «Шли» тоже говорить несвойственно. Было на теплоходе так удобно и вместе беспокойно, что, если говорить откровенно, я не чувствовал себя счастливым. Именно сама каюта «люкс» с гостиной, спальней и ванной не усваивалась. Была вне привычной нашей жизни. В Туапсе мы были, видимо, ночью, не помню я почему-то его. Новороссийск показался незнакомым и почему-то навел тоску. Печально было и в Севастополе. Печальнее всего. Мы вышли купить ремни для нашего нескладного мандаринного чемодана, и в городе погас свет. И здесь в начале ноября стояло еще летнее тепло, вдоль улиц тянулись строем деревья совсем зеленые, но сумерки уже спустились по-осеннему. И вдруг погас свет. Мальчишки кричали и свистели во мгле, кто-то играл на гармонике, стоял обычный южный вечерний утренний (слово «утренний» написано нечаянно, вместо слова «шум»). В магазинах замигали свечи. Тревожно стало на душе, печально и тревожно, сколько я ни успокаивал свою душу. На море было светлее, и к западу море дышало такими цветами, что сосед мой сказал: «Работает божья мельница». Весь теплоход, все пассажиры притихли, столпились у борта, глядели на в самом деле будто вращающиеся краски. Сияющие и мерцающие. Когда увидели мы с моря Одессу, постепенно выступающую из тумана, Катюша чуть не заплакала. Несколько дней прожили мы в гостинице «Красная», и все шло по-одесски лихо и празднично, но в день отъезда Катюша заболела, и в поезде, и в Ленинграде было ей так плохо, что она решилась на операцию. А Наташа все еще была в Детском Селе. И вдруг позвонили оттуда, что и она, и Наташа Бабочкина заболели ветряной оспой. Я взял одеяло и на литфондовской машине вечером отправился забирать дочку домой. Долго блуждали по Детскому Селу. Изгороди, два столба от каких-то ворот и, наконец, еще светящиеся окна здравницы.