11 июня 1954 г.
Кончала свои заклинания Наташа следующим образом: «Да. Да! (вдыхая воздух сквозь зубы) фф-да, ф-ф-ф-да! Вот уже в дороге, вот уже пришло, вот уже в дороге, вот уже пришло». Но все ее философические и мистические переживания, ее рост и восьмилетний возраст оставили в неприкосновенности любовь ее к большим куклам, игрой в которые она отводила душу, отвечала на все события, задевшие ее душу. Отчаянно и внезапно на старый лад ссорилась она и мирилась разом с Наташей Бабочкиной. Вот идем мы, взрослые, впереди, а две Наташи, держась за руки, мирно беседуют с дедом. Вдруг слух наш поражают визг, шлепки, рыдания. Что за ужасы! Подруги в несколько мгновений не только поссорились, но и подрались. Из-за чего? И моя Наташа объясняет, рыдая, что Наташа Бабочкина обвинила ее во лжи. «Я ей говорю: «Под салютом всех вождей», а она все равно не верит». Клятва эта, распространившаяся среди всех знакомых детей в то лето, считалась чем-то вроде торжественной присяги. Произносили ее, подняв руку для салюта. Нарушить ее считалось позором, вот почему оскорбилась Наташа и завязался бой. Но едва мы успеваем вмешаться, как мир восстанавливается сам собой. Очень нравились мне отношения, установившиеся у Наташи с дедушкой. Дом у нас был неласковый до суровости. А Наташа обнимала деда за шею, похлопывала ласково, даже покровительственно по щеке — никто из нас не решился бы в детстве на сотую долю подобной вольности. И папа очень был доволен. Он все мечтал о дочке и вот дождался внучки. И она так радовалась каждому его приходу, так доверчиво посвящала его во все свои дела и заботы, так ласкалась к нему, что папа привязался к ней глубоко и при первой тревоге появлялся лечить и утешать. И вот это памятное лето пришло к концу. Кончились наши поездки на автобусах, остановка которых была на Михайловской площади, на углу, там, где дом, примыкающий к театру. На углу Ракова. Ожидание, полное тревоги, и вечный страх, что автобус испортится в дороге, неведомо чем, видимо, тревогой всепроникающей вызванный страх. И автобус и в самом деле остановился однажды в Новой Деревне, и у следующего была свалка, от которой я уклонился.
12 июня 1954 г.
Кончилось это последнее дошкольное лето Наташиной жизни. Много волнений пережито было с выбором школы, с записью Наташи в первый класс. Лучшая, образцовая школа помещалась где-то на Гагаринской, но для этого пришлось бы Наташе по пути туда переходить через улицу. Ближайшая школа помещалась на Моховой. По пути туда не было надобности переходить через дорогу, достаточно было с Литейного повернуть на Пантелеймоновскую и выйти, нет, не выйти, а еще раз повернуть на Моховую. Торжественный день все приближался. На предварительных встречах с родителями говорилось, что они проводят детей до дверей класса, во всяком случае, так поняла Ганя. И вот 1 сентября я пошел провожать Наташу в 14 школу Дзержинского района, на Моховой улице. Наташа была бледна, рассеянна, готова одинаково и к испугу и к восторгу. Мы прошли до угла, до знакомого кондитерского магазина и свернули на Пестеля. В знакомом гастрономе погляделись в витринные стекла, чтобы Наташа полюбовалась своим новым, праздничным школьным платьем. Но погляделась Наташа в это прозрачное зеркало рассеянно, поглощенная будущим, к которому мы и двинулись. У ларька на углу свернули мы на Моховую. Вошли в сводчатый, с лепными розетками по сводам, тоннель ворот. Шум оглушил нас — старшеклассники гоняли мяч во втором дворе. Там же, во втором дворе, у трехстворчатых стеклянных дверей в школу толпились родители с новичками. Дежурная учительница сказала приветливо, но решительно: «Попрощайся с папой, девочка, он зайдет за тобой после занятий». Этого мы не ждали. Наташа надеялась, что я провожу ее до дверей класса. Она заплакала, обняла меня судорожно, но сразу же овладела собой, сделала храброе, даже отчаянное лицо и, словно в бой, решительно вступила в школьные двери. И я почувствовал до самой глубины всю значительность этого события. Зашел я за Наташей рано, боясь, что испугается она, не найдя меня в вестибюле.