12 июля 1954 г.
Итак, теплоход наш осилил море, тинистое, заболоченное, вот как мощен Рион, и словно ножом отрезано, и желтые волны, и потийские низменные берега. Батуми совсем иначе перестроил душу. Он оказался существом щеголеватым на незнакомый лад. И Одесса — город портовый, и Новороссийск, но в Батуми кафе сияли никелем, у прилавков возвышались высокие сидения, как в коктейль-холлах. В приморском парке — белые колонны, полукругом. Очень органичны здесь, у моря, на чистом небе. Посреди песчаной площадки пышная клумба, окруженная вместо изгороди крошечными фонтанчиками, пересекающимися водяными полукружьями. Вода била из земли и уходила в землю, точнее, в гравий. На перекрестках возвышались щегольские деревянные зонты.
13 июля 1954 г.
Под этими зонтами прятались милиционеры от тропических ливней — здесь чуть ли не каждый день налетали они, ливни, и так же быстро исчезали. Все эти колонны, фонтаны, кафе с никелевым блеском прекрасно срослись со знакомым приморским духом города. Жили мы в маленькой гостинице с большими балконами, и влажные гудки теплоходов, запах смолы, грузчики в рваных рубахах — все признаки обожаемой с детства жизни — пробивались через путаницу чувств, овладевшую мной. Саянов почувствовал, что мне трудно скрывать раздражение, вызываемое его бабьей суетливостью, — и возненавидел меня со всей энергией, врожденной и благоприобретенной. Тревожил и Штейн. То он проявлялся бывшим нехорошим мальчиком, сохранившим с той поры масляный блеск глаз, нездоровый цвет кожи, рассеянность. Мы съездили в ботанический сад, искупались возле, и выяснилось, что Штейн забыл трусы, запасные трусы. И надел белые брюки на мокрые трусы. И брюки, к нашему удовольствию, потемнели в самых подозрительных местах. И Штейн смеялся рассеянно, думая о чем-то о своем. Вместе с нами. Он даже искал случаи посмеяться, старался придумать розыгрыши для нас, но неотступно думал, рассеянно посмеиваясь, о своем. О чем? Что он задумал или заметил? Горев несколько присмирел. Легко было по-прежнему с Левиным. И снова он, когда отдыхали мы где-то вечером, нашел стихотворную строчку, навеки связавшуюся для меня с тем часом. Невысокие зеленые холмы уходили по ту сторону долины. К западу. Вот и «холмы Грузии», сказал Левин — я, как в первый раз, ощутил и услышал все стихотворение. Из Батуми выехали мы вечером международным вагоном. Штейн, утомленный, сказал, что пойдет спать. Мы, как и все пассажиры, стояли в коридоре, болтали, поглядывая в окна. Вдруг дверь в купе, где Штейн укладывался спать, отъехала с грохотом, и он вместе с приставной лестницей с грохотом обрушился в коридор. И все затихло в изумлении — Штейн был гол, даже трусы снял, укладываясь спать. И на другой день мы были уже в Тбилиси в гостинице.
14 июля 1954 г.
И в этот наш приезд вырвалось вдруг на поверхность то, что угадывалось за вежливейшими речами наших хозяев. Мы завтракали в помещении Союза писателей, скромно и вместе с тем церемонно, как всегда. Трудно было с этого безоблачного неба ждать удара молнии. Однако она ударила и, как всегда, поразила невиннейшего. В данном случае Леву Левина. В одной из речей упомянули его. И он в ответ предложил выпить за здоровье такого-то — фамилия начисто вылетела из головы, — прекрасно переводившего грузинские стихи на русский язык, а русские стихи на грузинский. Такой-то человек с ничего не выражающим, тощим, неподвижным лицом и черными глазами и густыми бровями выслушал Леву и через некоторое время взял слово, чтобы произнести ответную речь. И с тем же неподвижным выражением вдруг — это было неожиданно, непостижимо, как во сне — он принялся бранить Леву Левина и поносить нас всех. Лева забыл упомянуть, что такой-то не только переводчик, но и поэт. Отчитав Леву и сказав, что мы совершенно неизвестные писатели: «Из вас я знаю одного Саянова», такой-то все с тем же неподвижным, не злым и не добрым лицом уселся как ни в чем не бывало, как будто доброе дело сделал. Хозяева поспешили наперерыв загладить происшедшее. Я оцепенел. На нечаянную обиду — ответили умышленной! Каждый из нас нашелся бы и отчитал обидчика, но все вместе растерялись. Я до сих пор чувствую ужас не отомщенной... или... — ну, словом, пишу ерунду. Не ужас — укол. И то, что я знал, — сложность, уязвимость, мнительность — стало не умозрительным, а просто видимым. И довольно об этом. Вдруг двух слов связать не могу. Итак, мы вернулись в Тбилиси, и нас обидели, отчего все чаще стали появляться Кешилава, Табидзе и Яшвили, все чаще посещали нас. И вот с кавалькадой французов поехали мы в Кахетию. Вильдрак удивлялся разнообразию Грузии. Кахетия напоминала ему Испанию. Впрочем, он больше помалкивал. Мадам брюзгливо выкрикивала разные испанские названия местечек и городов, а переводчица объясняла, что она этим хочет сказать. Дюртен молчал.