«Сбей, — хрипит Кузмич, — замок веслом, загляну я в дом».
Слетел замок — и вошел старичок.
Кустами брови, нос красней моркови, морщины, как паутина, и такая на подбородке щетина — хоть чисть коня. Стоит да глядит на Анютку да на меня.
Постоял перед нами, пошевелил бровями и ухватился от смеха за живот — вот-вот упадет.
«Да, — говорит, — ребята! Много я видел когда-то, и в солдатах служил и на турку ходил, но чтоб люди от балалайки бежали, да перед младенцем дрожали — вижу впервой! Вот он, ваш домовой!»
И показал на меня и на Анютку.
«Везите, — говорит, — на берег малютку. От голоду девчонка кричала, от качки балалайка бренчала».
Привязали ребята лодки к страшной находке, на весла налегли да дом с собой и повезли.
А я на радостях бренчу: «Слава тебе, храброму солдату Кузьмичу!»
Показались заборы да крыши. Вот все тише мы едем да тише, вот стукнулись, стали, качаться перестали.
А ребята сбесились ровно! Понравились им наши бревна — никак не решат, кому брать дом. Орут — даже собрался народ кругом. И тут, как ни рассуждай, а только спас нас попугай.
Взбрело будочникам на ум — взглянуть, что это за шум.
Знаешь ты, например, что такое милиционер?
Красная шапка, черный козырек, на боку шашка, на груди свисток.
И ночью и днем озирается кругом, во все стороны глядит — за порядком следит.
А в то время будочники были, тоже за порядком следили.
Целые сутки не вылезали из будки. Вытянут изредка повидать знакомых или поискать насекомых.
А для устрашения воров было у них что-то вроде топоров, только топорище аршина в два, не годились рубить дрова. Прибежали будочники вчетвером, заглянули в дом, схватили за шиворот ребят, чего, мол, кричат? Но тут птица решила за ребят вступиться. И гаркнула из-за пазухи так: «Дурак!»
Ахнул народ кругом — будочника обругали дураком!
Будочник покраснел, как рак. «Это я, — говорит, — дурак?» Да как застучит топором: «Сейчас же к начальству идем!»
«Да это не я, птица!»
«А кто научил ее браниться? Да подлые вы люди, да вам такое будет, да вас мало повесить!»
Ребята ему — слово, а он им — десять.
Словом, как ни плакали ребята, а повели их куда-то, а с ними зараз забрали и нас.
Тут же и кот, и его будочник несет. «Есть, — говорит, — приказ на этот счет, забирать весь приблудный скот».
Тащат нас и тащат, а народ глаза таращит, иные следом бегут — «да кого ж это ведут?»
Догнала нас какая-то старушонка, пожалела, видно, ребенка; запыхалась — бежала издалека — и сует Анютке молока.
И сразу собрался народ — глядеть, как Анютка пьет. Наседают друг на друга, толкаются, разглядеть получше стараются.
И вдруг завертелся народ, как вода в воронке, — пробирается кто-то к девчонке, валит всех на пути, спешит пройти. «Давайте, — кричит, — ее сюда!» и прет из толпы борода.
Матушки, да это наш дед, в мешок какой-то одет, ободран, бос, желт, как воск, руки трясутся, во все стороны суются, слезы из глаз — вот-вот упадет сейчас, но все-таки орет, на помощь народ зовет.
И пошли они кричать друг на друга: дед — от испуга, будочник оттого, что привык смолоду, а девчонка — с голоду.
Гудит народ — ничего не поймет.
Полезли свидетели, на все вопросы ответили, врали, себя не жалея, будто знают давно Пантелея и всех его родных — и мертвых и живых. А две бабы сказали, что меня, балалайку, еще маленькую знали и что кот у нас от рожденья живет.
Перестали будочники сердиться и отдали деду и нас, и кота, и даже птицу.
После дед разводил руками: «А вы почему с нами?»
И отвечал попугай ему так: «Дурак!»
Что было потом? Ну, нашли новый дом да зажили впятером.
Бродили и тут и там, по рынкам и по дворам, пели да жалобно глядели, подадут нам или нет — внучке на обед?
И попугай был с нами, качался у деда за плечами и покрикивал следом за мной и за дедом: «Говори, балалайка, выговаривай!»
Эх, дедушка-дед! Сколько мы не виделись лет, а бывало — не было дня, чтоб ты дома оставил меня!
Давно меня в руки не брали, — неужели все играть перестали?
1924 г.
Петька-Петух, деревенский пастух
Петька-Петух, деревенский пастух, двенадцати лет, разут и раздет, а как щелкнет кнутом на пригорке крутом, да посмотрит вокруг на зеленый луг — экий, скажешь, орел в пастухи пошел.
Орел-то орел, а подвел его вол. Ох, буча пошла из-за пегого вола! Ох, вол ты мой вол, да куда ж ты ушел?