Гогенштауфен. Они ей не враги!
Кофейкина. Ох, стыдно тебе, стыдно!
Гогенштауфен. Чего стыдно! Ну вот, смотрите — письмо. Кто его мог написать, кроме нее? Почерк ясный. Читайте: «Обязательно приходите восьмого июня в парк, в шесть часов вечера. Любви не прикажешь. Любовь победила. Молчи со мною о письме. Мне стыдно. Твоя навек Маруся».
Кофейкина. Моя вина, что я эту пустую задачу до сих пор не разрешила. Забыла я, что ты человек влюбленный, а стало быть, тупой и жестокий. А о своем письме к Брючкиной забыл? А о своем письме к Марусе?
Гогенштауфен. Я не писал никаких писем.
Кофейкина. Не хотела я с этим возиться, энергию тратить, да придется. Сейчас я эту пустую задачу решу. (Оглядывается.) Гляди сюда.
На стене между колоннами плакат — точное повторение того, который диктовала Упырева Марусе. Плакат ярко освещен изнутри.
Это вот диктовала она Марусе? Это?
Гогенштауфен. Да.
Кофейкина свистит. Правая половина плаката гаснет. Остаются слова:
Обязательно приходите
восьмого июня в парк
в шесть часов вечера
Любви не прикажешь
Любовь победила
Молчи со мною о письме
Мне стыдно
Твоя навек
Маруся.
Гогенштауфен. Будь я трижды рыжий! А почему три письма?
Кофейкина. А потому, что писала она чернилом на целой стопе. А бумага, знаешь, у нас какая? Вроде промокательной. Вот и промокло на три экземпляра. Все просто.
Гогенштауфен. Я того... этого...
Кофейкина. А от тебя письма она на машинке печатала. Из того простого расчета, что Брючкина любому письму поверит.
Гогенштауфен. А Маруся? Это...
Кофейкина. А Маруся, может, и опомнилась бы, но как увидела тебя в объятиях у Брючкиной... Рассчитала точно Упырева-то. И письмо от тебя она, конечно, послала грубое, чтобы ошеломить! Эх!
Гогенштауфен. А я того... дело еще запутал... Марусю выругал... Она пошла... Надо бежать — ноги не идут... Я целый день не ел... Все еще ухудшил! Я-то...
Кофейкина. Сядь, успокойся! Ну-с! Сейчас в ваши запутанные дела я вмешаюсь. Чуда тут нет особенного. В вас сталкивается ряд энергий и происходит путаница. А во мне одна энергия, простая, ясная. Для начала сброшу я, братец, маску. Пока я от Упыревой пряталась, пока я следила, так мне было удобней. Теперь я иду в открытую!
Свистит. Яркая вспышка пламени. Кофейкина ударяется о стенку и превращается в молодую девушку. Одета она просто, на груди значок ГТО.
Гогенштауфен. Кто это?
Кофейкина. Я, дорогой.
Фавн. Волшебница!
Кофейкина. Вот именно!
Гогенштауфен. Еще одна?
Кофейкина. Да что ты, родной, это же я и есть, Кофейкина.
Гогенштауфен. А лицо, а платье?
Кофейкина. Да ты что, не привык еще, что ли? Просто я переоделась к бою. Превращение чистое, вполне научное. Один вид энергии переключила в другой, только и всего. Мне в этом виде легче драться, — дыхание, мускулы.
Гогенштауфен. А значок?
Кофейкина. Ну, а это я уж так. От избытка чувств. Хочу при встрече Упыреву подразнить. Смотри, мол, подлая, — я готова к труду и обороне!
Фавн. Волшебница! Дозвольте опьянеть у ваших ножек! Разрешите умереть за ваше здоровье!
Кофейкина. Да перестань ты на меня глаза таращить! Гогенштауфен! Очнись! У меня только формы изменились, а содержание прежнее. Не будь формалистом!
Гогенштауфен. В голове звон... Я целый день не ел...
Кофейкина. Ешь!
Из-под земли поднимается столик, на столе прибор. Кипит чайник. Стоят кушанья.
Фавн. Волшебница! Салат «весна»! Селедка в белом вине, импорт, Торгсин. Филе миньон! Рюмка водки за рубль сорок!
Кофейкина. Ешь! (Обнимает Гогенштауфена, уговаривает.) Ну, будь человеком, оживись, очнись. И погода хороша, и еда хороша, и я с тобой. Сейчас мы все устроим, все наладим! Лето ведь. Деревья растут...
За кулисами — Упырева и Маруся. Кофейкина и Гогенштауфен их не замечают.
Упырева (тихо). Видишь? Кутит с новой. Подлец! Иди себе к Дамкину! Все такие. Чего тебе горевать, отставать? Весело. Лето. Деревья растут... (Тихо смеется, уводит Марусю, за ними крадутся Журочкин и Арбенин.)
Журочкин (тихо). Не уступлю.
Арбенин (тихо). Не сдамся.
Уходят.
Кофейкина. Ну вот. Окреп?
Гогенштауфен. Да... Но нескладно... я... как объясню... ей...
Кофейкина. Все будет ладно. Враг-то наш только подлостью берет, чудеса творить — где ей!