Она хваталась за ткань моего пиджака, пальцы дрожали в лихорадке. Я смотрел на эту женщину, которая неделю назад казалась воплощением северной гордости, и чувствовал скуку. Сколько раз я наблюдал эту сцену в разных странах, в разных локациях. Они молят о пощаде, когда им страшно, а не когда они раскаялись.
Я высвободил ногу и направился к двери. У порога обернулся: Ингрид стояла на коленях, сгорбленная, жалкая, по щекам текли чёрные дорожки туши.
— Уезжай в свою страну, сиди тихо и наслаждайся материальными благами. Духовные к тебе больше не придут: ты обменяла их на славу. Таковы правила. — Я взялся за ручку и добавил, не оборачиваясь: — А прощения проси у Бога. Может, услышит. Хотя, откровенно говоря, сомневаюсь.
Я вышел в коридор и плотно прикрыл дверь, отсекая звук её рыданий. Лука ждал у лифта с безучастным видом.
— Завтра она должна покинуть страну, — сказал я, нажимая кнопку вызова. — Если задержится, сообщи.
— Будет сделано.
Лифт загудел, унося нас вниз. Ингрид была эпизодом. Очередной пустышкой. С Кариной всё обстояло иначе. Я пока не знал, в чём именно заключается эта инаковость, но ощущал её костями, кровью, каждой клеткой тела. Возможно, поэтому я медлил. Не предлагал контракт. Просто наблюдал, как она ходит по галерее, как разговаривает с посетителями, как поправляет волосы, не замечая моего взгляда из тени.
Всему своё время. Я умел ждать. За много лет это ремесло оттачивается до совершенства.
7
7
7
СОН КАРИНЫ
Мне снился Рим. Моё сознание, выдрессированное на лекциях по классической живописи и законах светотени, мгновенно узнало этот безупречный холст, залитый блёклым лунным светом. Ещё недавно я перебирала старые эскизы и размышляла об отпуске в Италии, мечтая побывать в охристых тонах старой архитектуры. Но подсознание выдало мне не открыточную страну с суетливыми туристами у фонтана Треви. Оно швырнуло меня в нечто древнее и пугающее. Монументальное.
Это был город времён зарождения христианства — суровый, высеченный из серого травертина, с узкими улочками, по которым маслянистыми змеями стекала дождевая вода. И самое странное: я смотрела на этот мир не своими глазами. Я была в нём. В мужском теле.
Я ощущала чужую тяжёлую плоть. Плечи, которые казались неподъёмными. Ладони, широкие и огрубевшие от работы, покрытые старыми мозолями. На мне висела жёсткая туника, пропахшая костром, а на груди при каждом вдохе покачивался простой деревянный крест. Мужчина, в чью оболочку я попала, был служителем культа, целителем. Одним из тех, кого толпа называла «божьими людьми». Моё прикосновение обладало физической текстурой тепла: оно снимало лихорадочный бред, затягивало раны и успокаивало безумие.
Днём я жил в чистом, пастельном мире человеческой благодарности. Ко мне шли сотни, я клал ладони на горячие лбы, и сквозь пальцы струился свет — прекрасный, золотисто-белый, как лучи солнца. Я любил этот мир, каждую морщину на лицах матерей, каждую ссадину на коленях чумазых мальчишек.
Но с темнотой всё менялось. Ночью я становился обычным мужчиной.
Я возвращался в дом на окраине, где пахло хлебом и сухой лавандой. Там меня ждала жена. Её волосы отливали диким мёдом, а глаза всегда излучало добро. Я сбрасывал тунику, и святость осыпалась с меня, как шелуха. Ложился рядом с женой, принимал ласку её рук — они скользили по моей груди, животу, спускались ниже, туда, где уже собирался голод по её теплу.
В ту ночь мы любили друг друга с отчаянной жадностью. Я помню, как её тело прогибалось под моими пальцами — горячее, податливое. Она глушила стоны подушкой, чтобы не разбудить детей за перегородкой, и эти сдавленные звуки действовали на меня сильнее крепкого вина. Я вошёл в неё медленно, до самого конца, чувствуя, как мышцы внутри судорожно сжимаются вокруг меня, а ногти оставляют борозды на лопатках. Она шептала «ещё, умоляю», запрокидывая голову, и я терял контроль, ускорялся, превращая движения в глухую яростную пульсацию. Оргазм накрыл нас одновременно, я кончил, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и всё тело содрогалось от финальных спазмов.
А потом в дверь постучали.
— Господин, проснитесь, это срочно, — взволнованный голос помощника за деревом.
Я сел, рывком натянул тунику. Жена прижала простыню к груди, испугавшись ночного визита. В коридоре ждали трое братьев из монастыря, бледные до синевы.
— Господин, там, в главном зале, сам Сатана, — выдохнул один, крестясь трясущимися пальцами.
— Не неси ереси, — оборвал я, затягивая пояс, хотя уже почувствовал неладное. Чтобы все трое пришли. Такого ещё не было.
Перед выходом я заглянул к детям. Они спали на одной постели, свернувшись калачиком, — старшая сжимала игрушечную лошадку, младший сосал палец. Я перекрестил их и запомнил эту картину.
На улице бушевала буря, ледяной дождь хлестал по лицу, дорога превратилась в месиво. Мы поднимались к монастырю на холме, его почерневшие стены казались зловещим силуэтом на фоне неба. У входа толпились монахи, их молитвенный шёпот сливался с ветром.
— Мы не смогли войти, стены вибрируют от его ярости, — старый настоятель схватил меня за рукав.
Из-под дверей главного храма пробивался не мягкий свет лампад, а агрессивный багрово-алый. Я взял Библию, тяжёлое золотое распятие и флягу со святой водой, приказал открыть створки.
Когда двери распахнулись, в лицо ударила волна жара. Я переступил порог. Зал храма выглядел как гротеск: древние фрески словно плакали, лики святых исказились, из уголков нарисованных ртов стекала чёрная желчь. В центре, перед осквернённым алтарём, стояла фигура.
Он был скован по рукам и ногам массивными чёрными цепями, вбитыми в каменные плиты пола. При каждом движении железо издавало звон. Он стоял полностью обнажённый. Длинные угольно-чёрные волосы закрывали лицо.
Я медленно обошёл его по кругу.
— Я знаю, что ты слышишь меня, — сказал я, поднимая распятие.
— А я знаю, что ты сегодня умрёшь, — прорычал он.
Он повернул голову, волосы рассыпались по плечам, и я увидел лицо. Острые скулы, черные губы в издевательской усмешке.
— Ты ведь целитель? Забираешь чужую боль своим фальшивым светом. Но ты хоть раз думал, откуда она берётся?
— Источник любой боли — ты, — отрезал я, продолжая держать распятие перед ним.
— Она из их собственных грязных душ. Я лишь зеркало, святоша. Я не создаю похоть, я убираю рамки. Чего хочешь ты, целитель, когда сжимаешь крест в кулаке?
Я молчал. Под его взглядом мои щиты рушились.
— Ты хочешь, чтобы твоя жена кричала громче, когда ты берёшь её на потной постели. Чтобы каждая прихожанка смотрела на тебя с животным вожделением. Ты жаждешь власти, — его шёпот завораживал.
— Замолчи. Я не поддамся твоему коварству.
Он запрокинул голову, и я увидел его глаза. Чёрные без белков, и вместо зрачков — вертикальные щели. Я вскинул крест, заглушая его слова латынью, и из пальцев вырвался золотой свет, вступая в контраст с багровым маревом.
— EXORCIZAMUS te, omnis immundus spiritus! (Заклинаем тебя, всякий нечистый дух!) — мой крик ударил под своды.
Демон забился в оковах, его бронзовая кожа начала трескаться, изнутри пробивалось пламя. Я наступал, выкрикивая строки обряда, и свет выжигал на нём кровавые борозды.
— Omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii! (Всякая сатанинская сила, всякое нападение адского врага!)
Он закричал — этот звук расколол деревянные створки и лавки. Воздух наполнился сладковатым запахом серы.
— Ergo, draco maledicte, adjuratus te, cessa decipere humanas creaturas… (Итак, проклятый дракон, заклинаю тебя, перестань обманывать человеческие создания…)
Я подошёл к нему вплотную, жар от его тела опалял лицо.
— Я не вернусь во тьму! — его громогласный рёв отдаленно напомнил мне обреченный плач человека.