За стойкой сидел высокий парень с лицом, покрытым чёрными узорами, и титановым стержнем в брови.
— Инка, привет. А это твоя подруга? — он кивнул мне.
— Да. Карина, знакомься, это Макс, мой мужчина.
Я моргнула. Инна умудрилась скрыть от меня целый новый роман.
— Приятно, — выдавила я, разглядывая его зататуированные руки.
Макс провёл нас в кабинет. Инна сразу показала ему эскиз лисы на лопатку, он кивнул и начал переводить трансфер.
— А ты, Карина? Выбрала что-нибудь? — спросил он, натягивая перчатки.
Я замялась. В голове пронеслись образы из потаённых набросков, которые я прятала на дне ящиков. Никогда не решалась этого сделать.
— Дай планшет, — я взяла устройство и начала листать его эскизы. — Вот эти. Змея, тонкая, графичная, по предплечью от локтя вверх. А на правое бедро — бабочку «Мертвая голова».
Макс кивнул.
— Хороший выбор. Кожа на бедре чувствительная, но за один сеанс успеем. Уверена?
— Абсолютно.
Инна подошла и сжала моё плечо, в её глазах был восторг.
— Вот это я понимаю! Во все тяжкие.
Пока Макс готовил иглы, Инна увлекла меня в угол.
— Слушай, я тут подумала. Этот твой Османоглу, он же восточный мужчина. О его закрытых вечеринках такие слухи ходят. Вдруг у него там тайный гарем из художниц?
Я прыснула.
— Инна, ты пересмотрела турецких сериалов.
— А я серьёзно. Мужчины с такими деньгами не подчиняются общим законам. Но я о другом. Подумай. Если у тебя будут татуировки, никакой консерватор тебя в гарем не заберёт. Это против их правил. Считай, охранная грамота. Думаю, мы правильно делаем.
Я усмехнулась. Вышла в коридор, достала телефон и забила в поиск: «татуировки, отношение в исламе, традиции». Экран выдал текст о том, что нанесение татуировок считается харамом, изменением творения. Женщины в закрытых резиденциях воспитывались в строгой чистоте тела.
Я выключила экран. Сердце забилось быстрее. Какое-то извращённое упрямство затопило грудь. Мне захотелось оставить эти метки именно перед встречей с ним. Заявить права. Это моё тело, и я буду раскрашивать его сама. Как захочу.
Я вернулась в кабинет и легла на кушетку, подставив Максу левую руку.
— Начинай со змеи.
Первый укол иглы заставил сжать зубы. Боль была острой и горячей. Жужжание машинки гипнотизировало. Я смотрела, как чернила въедаются под кожу, превращаясь в чешуйки, обвивающие предплечье. Инна сидела рядом, держа меня за свободную ладонь.
— Дыши, Каринка. Ещё немного.
Через час рука горела так, будто её обварили кипятком.
— Переворачивайся, — скомандовал Макс. — Сейчас бедро. Будет весело.
Кожа на бедре отозвалась на иглу ещё большей болью, которая отдавала в низ живота. Я уткнулась лицом в пелёнку, вдыхая запах антисептика, и думала о Демире. Как он посмотрит на меня, когда увидит эту графику? Разозлится? Его холёная натура коллекционера сочтёт это вандализмом? Или вызов только распалит его интерес?
Когда Макс закончил, я с трудом поднялась с кушетки. Ноги дрожали, кожа под плёнкой саднила.
Инна откуда-то извлекла бутылку вина и три пластиковых стаканчика. Мы пили прямо там, среди банок с краской. Вино быстро ударило в голову на фоне физического шока.
— Думаешь, твой турецкий шейх не расторгнет контракт из-за этого? — Инна кивнула на мою замотанную ногу.
— Это не его дело. Если он ценит искусство, он должен понимать язык тела.
— Ну-ну. Главное, чтобы он не решил содрать с тебя эти холсты вместе с кожей.
— Сама меня подговорила, а теперь пугаешь. Хороша подруга!
— А то! Поэтому ты со мной и дружишь. Нет?
Домой мы вернулись за полночь. Я добралась до кровати, чувствуя, как горит и ноет всё тело. Инна помогла обновить мазь и ушла к себе. Я закрыла глаза и мгновенно провалилась в сон.
10
10
10
СОН КАРИНЫ
Мне снова снилась не моя жизнь.
Аромат цветущих магнолий и южного лета. Это была Флоренция. Я узнала эту панораму с холмов: черепичные крыши, купол Брунеллески, застывший в серебряном лунном свете, и узкие улочки, уходящие в темноту. Эпоха Возрождения.
Я посмотрела на свои руки — тонкие пальцы в тяжёлых перстнях, кружевные манжеты дорогого платья. Я была дочерью старинного рода Эванджелисти, и мой отец каждый день приводил в палаццо новых мужчин. Графы, торговцы шёлком, молодые патриции — все они смотрели на меня как на дорогую деталь интерьера, которую нужно выгодно пристроить. Я отказывала каждому и запиралась в библиотеке, где среди томов Данте и Боккаччо прятала рукописные переводы немецких легенд о Фаусте. Человек, заключивший сделку с дьяволом ради одного мгновения абсолютной полноты бытия, — эта мысль завораживала меня гораздо больше, чем любые ухаживания.
В ту ночь в спальне было невыносимо душно. Я открыла окно, сбросила платье, оставшись обнажённой на шёлковых простынях, и раскрыла книгу. Лунный свет падал на страницы, я читала о Гретхен, о её падении. Пальцы сами скользнули вниз, к животу, потом ниже. Я ласкала себя медленно, с нарастающим давлением, запрокидывая голову и шепча имя, которое вычитала в запретных книгах. Чужое, пугающее имя.
Шорох на балконе заставил меня замереть.
— Кто здесь?
Я не успела прикрыться. В окне стоял мужчина в венецианской маске Баута — белой, с выступом для подбородка. Его торс был обнажён, смуглая кожа покрыта вязью татуировок, похожих на османские клейма. Широкие плечи перекрывали проём. Я открыла рот, но он уже оказался рядом и накрыл мои губы тяжёлой ладонью. Тот, кто приходил ко мне каждую ночь во сне, пришёл снова. Но на Яву.
— Sus pus, — выдохнул он мне в ухо.
Я потянулась к нему, пока он удерживал меня за плечо. Мои пальцы нащупали завязки его шаровар, развязали их и скользнули внутрь. Я достала его член, мягкий и горячий, и провела им по своей щеке, прижимаясь лицом к коже. Я не верила, что это происходит по-настоящему. Раньше мне это только снилось.
Он смотрел сверху и молча улыбался под маской. Я чувствовала. Я начала лизать головку, потом провела языком по всей длине, поцеловала, как целуют губы. Во рту пересохло после выпитого за ужином вина, слюны не хватало, но я взяла его целиком и толкнула глубже, целясь в горло. Меня тут же сдавил рвотный спазм, но это помогло — потекло больше слюны. Он застонал и запустил пальцы в мои волосы, перебирая пряди, но не направляя. Я сосала и двигала рукой в одном ритме. Он гладил меня по голове. Воздуха не хватало, я подняла помутневший взгляд, приподнимаясь. В такой близости я заметила рога на его голове — они были небольшими, тёмными. Я испугалась.
Он резко перехватил мои запястья одной рукой и зафиксировал их над головой, уложив меня на спину. Колено раздвинуло мои бёдра грубо и уверенно. Я почувствовала жёсткую ткань его шаровар и невероятный жар, исходящий от его тела. Губы прижались к моей шее, зубы прихватили кожу, и я застонала в его ладонь, теряя остатки воли.
Это было насилие, чистое насилие, но тело тянулось ему навстречу, как всегда. Его свободная рука ушла вниз, пальцы погрузились внутрь меня без подготовки — жёстко, ловко, словно он разминал податливую глину на гончарном круге. Он брал меня именно так, как нужно было моему телу, подчиняя своему темпу. Удовольствие накрыло мгновенно — болезненной ослепляющей вспышкой. Я выгнулась на простынях, кусая его ладонь.
Теперь я смотрела на всё это со стороны, и оставалась собой — Кариной, застрявшей в чужом сне. Утренний свет заливал флорентийскую спальню, и в этом ярком освещении тело девушки на постели выглядело как сломанная кукла. Её глаза были открыты, но в них не было жизни. На шее багровели следы от пальцев, простыня сбилась, обнажая красивую грудь и бёдра. В её позе не осталось ни капли той страсти, что наполняла комнату этой ночью.
Я смотрела на неё будто из-за зеркала. Немой наблюдатель трагичной сцены.