Дверь распахнулась с грохотом. Первым вбежал отец, за ним трое слуг. Старик замер на полпути к кровати, его лицо побагровело, рот открылся. Он смотрел на дочь и не двигался. Один из слуг перекрестился и попятился, другой бросился к окну и распахнул ставни.
Отец наконец издал звук — надсадный стон, и рухнул на колени у постели, схватив мёртвую руку дочери.
— Кто? Кто это сделал? — взмолился он, но никто не ответил.
Служанка, старая женщина, которая вырастила эту девушку с пелёнок, протиснулась мимо слуг и склонилась над телом. Она откинула простыню, осмотрела бёдра, прикоснулась к внутренней стороне, и её лицо исказилось.
— Господин, — с ужасом произнесла она, выпрямляясь, — её лишили девственности.
Отец поднял голову, его глаза наполнились слезами и яростью. Он что-то закричал, но я не разбирала слов, потому что моё внимание перетянул на себя слуга, вышедший на балкон. Он замер там, глядя вниз во внутренний двор, и вдруг позвал остальных. Все бросились к балкону. Я увидела, как они перегнулись через перила, и услышала новый вскрик.
На каменном полу балкона, прислонённый к стене, стоял холст. На нём была изображена эта самая комната, эта самая постель, и на ней — девушка с запрокинутой головой, с открытым ртом и закатившимися глазами, а над ней нависал мужчина в маске. Его рука сжимала её горло. Композиция была откровенной до неприличия, каждая деталь прописана. Девушка нарисовала собственную смерть перед смертью.
Отец, увидев картину, отшатнулся и схватился за грудь. Его лицо перекосилось от ужаса и отвращения. Слуги стояли в оцепенении, пока служанка не перекрестилась и не зашептала молитву.
Затем мой ракурс сменился, как это бывает только во сне. Я больше не стояла на балконе — я оказалась во тьме.
11
11
11
КАРИНА
Я сползла с кровати и на негнущихся ногах поплелась в ванную. Голова ещё оставалась там, во сне, — в душной флорентийской спальне. Включила свет над раковиной, и стянула через голову влажную от пота рубашку. Повернулась к зеркалу, чтобы осмотреть пластыри на предплечье и бедре, и замерла с открытым ртом.
На коже, прямо над сердцем, горел воспалённый рисунок. Перевёрнутая пентаграмма, окружённая мелкими знаками. Кожа вокруг вздулась, от неё шёл настоящий жар. Я закричала, не сдерживаясь, и через несколько секунд дверь распахнулась. Испуганная Инна влетела в ванную в пижаме, и схватила меня за плечи.
— Карина! Что случилось?! Что такое? — она трясла меня, вглядываясь в глаза, потом быстро обшарила взглядом комнату, но ничего не увидела.
Я снова посмотрела в зеркало и не поверила себе. Никаких знаков. Чистая кожа, только красные пятна от подушки на щеке. Я тяжело дышала и указывала пальцем на зеркало, но сказать ничего не могла. Инна перевела взгляд на мое отражение, потом на меня, и нахмурилась.
— Карин, ты чего?
— Я не знаю, — выдавила я наконец. — Кошмар. Очень реалистичный.
Инна приложила ладонь к моему лбу и тут же отдёрнула.
— Да ты горячая, как печка! Температура подскочила, это всё нервы и татуировки. Организм не справляется с нагрузкой. Пошли обратно в кровать, я принесу чай и жаропонижающее.
Я послушно кивнула, натянула сухую майку и легла. Инна укутала меня одеялом, принесла кружку с ромашкой и таблетку и села рядом, пока я пила. Через некоторое время дрожь отпустила. Инна молча убрала прядь с моего лба и спросила, что приснилось. Я отказалась рассказывать, пообещала перед вылетом, и она не стала давить, только выключила свет и прикрыла дверь.
Я лежала и думала, что либо мой рассудок перегружен эйфорией и болью, либо я шаг за шагом вхожу в чужую ловушку, где мой рассудок расколется пополам.
На следующий день в терминале аэропорта Инна стиснула меня так, что затрещали рёбра, а потом резко отстранила и держала за плечи. Её глаза блестели, но она пыталась улыбаться.
— Береги себя. Обещай, что будешь на связи. Если твой турецкий коллекционер позволит себе лишнее — плевать на контракт, бери билет назад. Деньги на неустойку я найду, займу, перехвачу.
— Всё будет нормально, Ин. Это просто работа.
Объявили посадку. Я подхватила тубус с набросками, кивнула подруге и пошла к гейту, не оборачиваясь. Телефон показал сообщение с незнакомого номера: «В аэропорту встретит машина. До встречи». Коротко, в стиле Демира. Эмоции были смешанные. Но увидеть его мне очень хотелось.
В салоне самолёта я села у иллюминатора и смотрела на бетон взлётной полосы под пеленой измороси. В голове был шестой пункт договора — тот самый, про тридцать три ночи в резиденции заказчика, без обязательств сексуального характера, но с полной доступностью для него в часы бодрствования. Я понимала, на какой риск иду, но желание доказать всем, что моя графика чего-то стоит, перевешивало. Ведь самой пробиться в мир искусства у меня не вышло.
Стамбул встретил меня приятным зноем. В толпе встречающих стоял высокий плечистый турок с усами в костюме с табличкой «Карина Евсеева». Он молча забрал мой чемодан и тубус и жестом пригласил за собой. На русский или английский он не реагировал. Я улыбнулась и сказала «Türkçe?», он кивнул, ответил что-то и открыл передо мной дверь чёрного «Мерседеса» с тонировкой.
За окном машины город взбирался на крутые холмы, мелькали терракотовые крыши и острые шпили минаретов. Древние византийские стены стояли рядом с футуристическими высотками, и я жадно ловила взглядом силуэты всех мостов и сверкающую гладь Босфора, пока автомобиль не затормозил у зеркального небоскрёба в районе Левент. Главный офис Osmangoglu Holding.
В холле было прохладно и тихо, как в музее. За стойкой сидела девушка с каре и бейджем «Дилара». Я подошла и представилась, сказала, что у меня назначена встреча с господином Османоглу. Она скользнула по мне оценивающим взглядом — моя простая белая футболка и джинсы явно не вызвали у неё энтузиазма. Но стоило ей вбить мое имя в базу на ноутбуке, как выражение её лица переменилось на натянутую учтивость.
— Рада приветствовать вас, Карина-ханым. Эфенди уже ждёт. Пройдёмте.
Она проводила меня к отдельной кабине лифта, приложила карту, и мы взлетели на верхний этаж. Там открылся коридор с белыми стенами, на которых висели подлинники. Я остановилась у первой картины — это был «Предел доверия». Тяжёлые мазки мастихином, бордовые и угольные тона, настоящая эротическая экспрессия.
В конце коридора за столом из тёмного ореха сидела личная помощница Демира. Секретарша. Перед ней стоял маленький стаканчик-армуду с дымящимся чаем. Увидев нас, девушка поднялась, поклонилась и постучала в массивную дверь.
— Эфенди, госпожа Евсеева приехала.
— Пусть войдёт, — донёсся изнутри его низкий голос, и по моему телу пробежала волна предвкушения.
Я переступила порог. Кабинет напоминал частную галерею с панорамными окнами на пролив, залитый слепящим светом. Кондиционер работал на полную мощность, ледяной воздух моментально заставил меня поежиться, и соски отчётливо проступили через тонкую футболку. Я мысленно выругалась — в самолёте сняла лифчик, чтобы поспать, а теперь это выглядело вульгарно. Я переложила распущенные волосы на грудь, прикрываясь ими, и пошла к столу.
Демир сидел в кресле. На нём была чёрная футболка, обтягивавшая тренированные руки, и тёмно-серые брюки. Часы на запястье, вальяжная поза. Он смотрел на меня взглядом оценщика, который фиксирует каждую деталь.
— Карина, — он поднялся с места, улыбнувшись. — Добро пожаловать в Стамбул.
Он подошёл к встроенному шкафу и достал огромную охапку багровых роз. Букет был перевязан широкой белой лентой.
— Тридцать три штуки, по одной за каждую ночь, которую ты проведёшь здесь. Они ждали тебя.
Я взяла цветы и прижала к себе. Они были прохладными и пахли так сильно, что на мгновение закружилась голова.
— Они прекрасны, Демир. Спасибо.