Демир Османоглу… Ты полон загадок.
Я прошла в спальню, сбросила платье, оставшись в одних кружевных трусиках, и повернулась к ростовому зеркалу. Мои татуировки. Змея на предплечье, бабочка на бедре. Защитная плёнка на свежих контурах уже подсыхала и топорщилась по краям.
Я подцепила край и медленно стянула её — кожа под ней была слегка воспалённой, но рисунки выглядели безупречно.
Я провела пальцами по коже предплечья и подумала о том, как отреагирует Демир, когда увидит всё это. Для консервативного турецкого мужчины такое количество чернил на женском теле может стать шоком.
«Харам», — прошептала я, и от этой мысли стало не страшно, а весело. Я нарушала его внутренние правила, даже не успев их узнать, и в этом было какое-то свое извращённое удовольствие.
Я натянула шёлковую пижаму, устроилась в кресле у окна с альбомом и карандашом. За стеклом расстилался чёрный Босфор, прошитый огнями кораблей и яхт. Рука сама начала чертить линии.
Из хаоса штрихов проступали очертания: изгибы женского тела, пряди волос на лице, массивные цепи на запястьях и лодыжках, языки пламени, лижущие обнажённое тело.
Мужчина. Тот самый, что преследовал меня во снах. Римский демон с чёрными глазами, флорентийский убийца в маске.
Карандаш двигался быстро, черные крошки сыпались на колени, а я рисовала, теряя счёт времени, пока глаза не начали слипаться. Карандаш выскользнул из пальцев, покатился по паркету. Я откинулась в кресле, и сознание провалилось во тьму.
13
13
13
СОН КАРИНЫ
Я чувствовала каждую кость своего тела, потому что была очень старой. В пояснице сидела тупая ноющая боль, а кожу на лице покрывали глубокие сухие морщины. Свои руки я видела прямо перед собой — старческие пальцы с выступающими синими венами и пигментными пятнами, которые когда-то могли часами держать кисть, а теперь едва справлялись с пуговицами.
Я сидела в купе старого поезда. Деревянные лакированные сиденья скрипели при каждом толчке, плотные занавески на окнах покачивались от сквозняка и задевали моё плечо. За окном темнело, мелькали серые перелески и голые поля.
Напротив меня устроилась девушка лет семнадцати, совсем юная, с чистой кожей и испуганными тёмными глазами. Моя внучка. Она сидела, подавшись вперёд, и судорожно теребила подол простого дорожного платья.
— Бабушка, — она заговорила дрожащим голосом, — зачем мы бежим в эту глушь, в Россию? Там холодно, чужие люди, чужой язык. Я ничего не понимаю, мне страшно.
— Надо, дитя моё, — ответила я с трудом. — Это единственный способ выжить. Наш род проклят. Мы должны исчезнуть, раствориться среди чужаков, иначе он найдёт тебя.
— Какое проклятие? Кто найдет? — она смотрела на меня с непониманием и ужасом. — Ты никогда не рассказывала. Пожалуйста, не молчи сейчас.
Я прикрыла глаза и откинулась на жёсткую спинку сиденья. Воспоминания нахлынули душными волнами — старые семейные хроники, которые хранились за семью печатями. Я заговорила тихо и вдумчиво:
— Всё началось ещё в шестнадцатом веке, в Италии. Каждое второе поколение женщин нашей крови погибает молодыми. Их сердца просто останавливаются на пике красоты. Но самое страшное не это. Рядом с телом каждой находят картину. Безупречный холст, на котором запечатлён их последний предсмертный вздох.
— О, господи… — внучка побледнела так, что на лбу проступили тонкие синие жилки. — Кто это делал с ними? Кто этот убийца?
— Никто не знает. Наша семья нанимала лучших сыщиков Европы, обращалась к инквизиторам, к чернокнижникам, к святым отцам. Никто не смог выйти на след этого живописца. Он словно призрак.
— И теперь пришла моя очередь?
Я кивнула. В моём поколении проклятие обошло нас стороной, я дожила до седых волос и думала, что кошмар закончился. Но когда её мать умерла сразу после родов, я поняла — рок вернулся. Внучка была следующей.
— Поэтому мы бежим в Россию, — добавила я, — думаем, что этот палач — кто-то из ближнего круга, из аристократов, которые веками крутятся вокруг нашей семьи в Европе. Если мы сменим имена, откажемся от титулов и затеряемся в русских снегах, у нас будет шанс обмануть его.
— А как же мои братья? Почему они остались в поместье?
— Проклятие выбирает только женщин. Мужской крови нашего рода ничего не угрожает.
Поезд начал замедлять ход, колёса застучали на стыках путей. За окном показались желтые фонари маленькой станции. Проводник прокричал остановку.
Я с трудом поднялась, опираясь на руку внучки, и мы вышли на деревянный перрон, где нас уже ждал закрытый экипаж. Угрюмый кучер с огромными усами молча подхватил наши скромные чемоданы и погрузил их внутрь кареты. Я помогла девушке забраться на сиденье и села рядом.
— Мы остановимся на ближайшем постоялом дворе, — сказала я, когда карета тронулась и нас начало трясти на разбитой грунтовой дороге. — Переночуем, а на рассвете двинемся дальше, вглубь губернии.
Внучка неотрывно смотрела в окно, за которым стеной стоял чёрный лес. Я заметила, как её тонкие пальцы сжимают маленький золотой крестик на шее — точно такой же висел и на моей груди. Она тёрла его подушечками пальцев, и этот монотонный жест выдавал её страх.
Постоялый двор оказался мрачным двухэтажным зданием со сгнившим крыльцом и облупившейся краской. Карета остановилась у входа. Я выбралась первой, подставив лицо холодному ветру, и обернулась к внучке.
— Посиди пока внутри. Я договорюсь с хозяином, оплачу комнаты и вернусь за тобой.
Она кивнула и вжалась в кожаное сиденье. Я, придерживаясь за поручень, спустилась на землю и заковыляла к двери. Внутри было темно. За стойкой дремал плотный мужчина в засаленном кафтане.
Я подошла, достала из кошеля несколько серебряных монет и положила на прилавок.
— Мне нужны две смежные комнаты на ночь.
Хозяин встрепенулся, заспанно закивал, потянулся за амбарной книгой и чиркнул спичкой, чтобы зажечь свечу.
И в этот самый момент пламя погасло.
Все свечи в помещении потухли разом, будто кто-то невидимый задул их одним ледяным выдохом.
Зал погрузился в абсолютную тьму. За окнами тоже не было ни луны, ни звёзд — только чёрная стена ливня, который внезапно обрушился на землю.
Поднялся шквалистый ветер, ставни бешено застучали по стенам. Где-то на окраине двора истошно завыли собаки, им вторили вороны, сорвавшиеся с деревьев.
— Господи Иисусе, — пробормотал трактирщик, судорожно крестясь в темноте. — Что за напасть...
Моё сердце сжалось. Внучка. Она одна в карете.
Я бросилась к выходу, на ходу толкнув тяжёлую дубовую дверь, и вывалилась наружу под проливной дождь.
Ледяная вода мгновенно промочила мою одежду до нитки, но я не чувствовала холода. Только ужас, который сковал тело и гнал меня вперёд через лужи и грязь. Я спотыкалась, туфли вязли в раскисшей земле, юбка путалась в ногах.
У самой коновязи стоял высокий мужчина в длинном чёрном плаще и широкополой шляпе, которая полностью скрывала лицо. В руке он сжимал трость из тёмного дерева с массивным набалдашником. Он стоял неподвижно, и дождь, казалось, обтекал его, не задевая.
— Стой! Не смей! — закричала я, срывая голос.
Он даже не шелохнулся. Я из последних сил добежала до кареты.
Дверца была распахнута настежь. На полу, наполовину вывалившись наружу, лежала моя внучка. Длинные тёмные волосы смешались с дорожной грязью. Глаза были широко открыты и смотрели в грозовое небо — пустые, остекленевшие. Левая рука свешивалась со ступеньки, и в намертво зажатом кулаке она держала золотой крестик.
Он был покрыт свежей густой кровью, а кожа на ладони оказалась сожжена до мяса, покрыта волдырями, будто она сжимала кусок раскалённого металла.
Я с воплем упала на колени в грязную лужу, схватила её остывающую руку и прижала к своей щеке. Слёзы смешались с дождевой водой на лице.