Я смотрела на переплетение их тел, на свет, который ложился на женскую поясницу, но видела не их. Я видела Демира. Его вес надо мной, его руки на моих бедрах.
Я начала писать в состоянии транса, используя сфумато, смягчая контуры. Женщина на холсте отдавала себя полностью, ее лицо светилось подчинением, а мужчина оставался в полутени — доминирующий властный силуэт. Три часа пролетели незаметно.
Когда Элиф объявила, что время вышло, мы послушно отошли от холстов. Вошел Демир и начал осматривать работы молча. Он проигнорировал яркие пятна Лейлы, задержался у Арифа, а потом подошел к моему мольберту. Он стоял долго, изучая изгибы, тени, свет. Я видела, как его взгляд скользит по холсту, задерживаясь на лице женщины.
— Ренессанс? — спросил он наконец, не оборачиваясь.
— Да.
— Сфумато. Леонардо. Но здесь есть кое-что еще. Что-то очень личное.
— …Предел доверия, — ответила я, глядя на его широкую спину. — В эпоху Ренессанса святые так смотрели на Бога. Здесь женщина смотрит так на мужчину.
Демир медленно повернулся, и наши взгляды встретились. Он несколько секунд смотрел на меня, потом произнес:
— Ты выиграла. Это лучшая работа.
Лицо Элиф окаменело. А Демир сделал шаг ко мне и добавил чуть тише:
— Я жду тебя сегодня. В восемь. Лука приедет за тобой.
Он развернулся и вышел из студии. Я осталась стоять перед своим холстом, понимая, что нарисовала не натурщиков, а собственную капитуляцию перед ним.
15
15
15
Студия быстро опустела. Шаги в коридоре стихли, дверь закрылась, и я осталась одна. Гудела вентиляция, в воздухе стоял запах масляной краски — он давно был мне родным. Я вымыла кисти, окуная ворс в банку с растворителем и вытирая о ветошь. В голове не укладывалось, что я выиграла там, где совсем не ожидала, и пальцы уже сами тянулись обратно к мольберту.
Свет за окном померк, Стамбул зажигал вечерние огни, и Босфор превратился в черное полотно с золотыми мазками. Моя картина в полумраке казалась единственным живым пятном в студии.
«Лучшая работа», — сказал он.
Я подошла ближе и долго рассматривала свой холст. Женщина на простынях, мужчина, чье лицо укрыто тенью. Все выглядело прекрасно. Правильно… Слишком правильно.
Я не помню, как в руке оказалась кисть. Палитра с остатками краски, игла для тонких линий — все это возникло будто само собой. Я не планировала ничего менять в своей завершенной картине, но тело знало лучше.
Сначала я убрала лишний блик на плече, потом рука поехала дальше, переписывая лицо женщины. Уголки губ поползли вниз, брови сдвинулись к переносице в жестком болезненном изломе. Это было уже не доверие — это было подчинение, переходящее в агонию.
Затем я взяла иглу и процарапала тени на лице мужчины. Скулы стали острее, губы изогнулись в хищной усмешке, а глаза превратились в бездонные провалы с вертикальным зрачком. Его пальцы, сжимавшие бедро женщины, теперь давили на её горло. Она выгибалась не от страсти, а от ужаса, рот открыт в беззвучном крике.
Демон. Я рисовала демона.
— Что я творю, — прошептала я, но кисть не остановилась.
Мастерская погрузилась в темноту, только лампа выхватывала из мрака оскал, который я выписывала с пугающей одержимостью.
Время исчезло. Реальность померкла.
Звонок телефона ударил по нервам, я дернулась, кисть упала на паркет, оставив красный мазок.
Звонила Инна.
Я схватила телефон и ответила, но голос прозвучал надрывно, будто я только что вынырнула из ледяной воды.
— Карина? Ты чего? Голос какой-то… Ты там жива?
Я перевела взгляд на холст и замерла. С полотна на меня смотрел не человек, а монстр из моих снов.
— Я… Ин, позже. Перезвоню.
Я сбросила вызов, не слушая возражений. По спине тек холодный пот. Трясущимися руками сорвала простыню, набросила на холст и выбежала из мастерской, не оглядываясь. Охранник на входе даже не поднял глаз — и хорошо.
В такси я прижимала свернутый холст к себе и думала только об одном: что это было и кто это нарисовал.
Дома я забила картину на верхнюю полку шкафа, завалила платьями и пиджаками, чтобы не видеть и чтобы никто не увидел. В дверь постучали, и я вздрогнула. Это оказалась Зейнеп, она протянула мне черную коробку, перевязанную лентой. Я взяла ее, заранее зная, что внутри.
Платье. Фиолетовый шелк, тонкие бретели, вырез до пупка, голая спина.
Я примерила его перед зеркалом. И увидела татуировку — змея на предплечье. Для него — харам, осквернение.
Я стянула платье через голову и повесила обратно в шкаф. Вместо него надела светлое летнее платье до колена и белый пиджак.
Внизу, в прихожей, меня перехватила Фатма. Она выскочила из тени коридора всклокоченная, с лихорадочно блестевшими глазами, и вцепилась в мое запястье холодными пальцами.
— Уезжай, — прошептала она на ломаном русском. — Опасно. Слышишь? Опасно.
— Фатма, отпустите, в чем дело?
— Нельзя, нельзя… — она сунула мне в ладонь что-то твердое и отступила, едва в коридоре показался Лука.
Он возник бесшумно, взял Фатму за плечо и спокойно произнес:
— Фатма-ханым, рабочее время вышло. Идите домой.
Она скрылась, больше не взглянув на меня. Я разжала кулак и увидела старый поцарапанный глаз Фатимы — амулет от сглаза. Я спрятала его в карман пиджака и вышла за Лукой.
Я думала, что ужин будет в ресторане, но когда мы выехали за пределы района, Лука повернулся ко мне с водительского сиденья и протянул черную шелковую маску.
— Что это? Зачем? — я отодвинулась, не принимая повязку.
— Пожалуйста, наденьте. Эфенди просил. Если вы откажетесь, он очень расстроится и накажет меня.
Я смотрела на маску, потом перевела взгляд на Луку. Он не шутил, его лицо оставалось серьезным.
Я взяла маску, завязала на затылке, и стало темно. Лука помог мне выйти из машины и повел куда-то, поддерживая за локоть. Под ногами сначала был асфальт, потом деревянный настил, который слегка качнулся. Я споткнулась и чуть не упала, но чьи-то руки уже лежали на моей талии — теплые, крепкие, узнаваемые.
— Осторожно, — голос Демира прозвучал над моим ухом, и я почувствовала, как он прижимает меня к себе.
Он не стал срывать маску сразу. Его пальцы скользнули по моей щеке, заправили прядь за ухо, затем он взял мое лицо в ладони и поцеловал — мягко, сначала в уголок губ, потом в другой. Я не видела его, только чувствовала запах морской соли от его кожи и слышала плеск воды где-то совсем близко.
Демир подхватил меня на руки и понес, я обхватила его шею, уткнувшись лицом в плечо. Он усадил меня на что-то холодное и твердое — перила, поняла я по ощущению, — и только тогда снял маску.
Я открыла глаза и охнула.
Мы были на яхте.
Палуба мягко покачивалась, вокруг расстилался Босфор, усыпанный огнями, а берег виднелся далеко позади. Демир стоял передо мной в белой рубашке с закатанными рукавами, волосы влажные, причесанные назад.
— Почему ты не надела платье, которое я прислал? — спросил он, отступая на шаг и мрачно оглядывая мой скромный наряд.
— Оно слишком открытое.
Его лицо дернулось, на скулах заиграли желваки, но он сдержался и выдохнул. Потом взял мою руку, поднес к губам и поцеловал запястье — долго, с нажимом, глядя мне в глаза.
— С любой другой музой я бы поступил иначе, — произнес он, выпрямляясь. — А с тобой… Я просто разочарован.
— А как бы ты поступил с другой?
Он наклонился к моему уху и прошептал, касаясь губами кожи:
— Я бы выпорол ее до посинения и вставил кое-что в одно место, чтобы слушалась в следующий раз.
Я отшатнулась и прижала ладонь к губам.
— Боже, зачем я спросила.
— Тебе интересно, — он усмехнулся и подал мне руку, помогая спуститься с перил. — И это похвально.