Мы прошли на корму, где был накрыт стол. Свечи, белая скатерть, два прибора. Демир отодвинул для меня стул, наполнил бокалы и поднял свой.
— За твой дебют. Ты ведь знаешь, что это только начало? Картину я заберу завтра, мастерская подготовит ее к выставке.
Я взяла бокал, но не смогла пригубить. Поставила обратно и выпалила:
— Демир, я немного переписала ее. После твоего ухода.
Он медленно опустил свой бокал на стол и посмотрел на меня в упор.
— Переписала? Как именно?
— …Изменила детали.
— Ты можешь сделать копию, — отрезал он. — У тебя талант, ты способна творить гениальные вещи, если будешь слушать правильных людей. Я ведь не зря тебя выбрал.
— Я ценю это. Спасибо.
— Ценность определяется действием. Я ищу не просто исполнителя, а партнера. Того, кто станет моим продолжением в искусстве.
Он смотрел прямо в глаза, и я чувствовала, как этот взгляд проникает под кожу, обнажая то, что я пыталась спрятать.
Неожиданно Демир поднялся, достал откуда-то из-за стола небольшую бархатную коробочку и протянул мне. Я аккуратно открыла ее и замерла.
На серебряной цепочке лежал крест из бриллиантов — холодный, ослепительный, переливающийся в свете свечей.
— Можно я надену его на тебя? — спросил он.
Я кивнула и подняла волосы. Демир обошел меня, застегнул цепочку на шее, и крест лег точно в ямку между ключицами.
— А твоя религия не сочтет это за харам? — тихо спросила я, не оборачиваясь.
Он усмехнулся и провел пальцами по моим плечам.
— Спасибо, что подумала обо мне. Но не беспокойся. Моя религия — это искусство. Если тебе важен этот символ, я уважаю его.
Он поцеловал меня в макушку и задержался губами у виска, а его ладонь скользнула по моему плечу и остановилась там, где под пиджаком скрывался пластырь.
— Как твой ожог?
— Нормально, уже заживает, — я быстро отвела его руку и взяла бокал, чтобы сменить тему. Меньше всего сейчас я хотела, чтобы он узнал про татуировки. Я не представляла, как он отреагирует, и проверять не собиралась.
Мы ели баранину, пили вино и разговаривали о вещах, которые имели значение в искусстве. О предстоящей выставке, о технике старых мастеров. Но под словами, в паузах между глотками, шло другое общение. Он прощупывал мои границы, а я пыталась их удержать.
— Почему у такого мужчины нет постоянной спутницы? — спросила я, отодвигая тарелку. — Неужели не нашлось ни одной, кто зацепила бы тебя?
Демир откинулся на спинку стула и изучал меня с минуту, прежде чем ответить.
— Я искал музу. Но оказалось, что искать надо не предмет поклонения, а того, кто может быть зеркалом. Того, кто поймет, что искусство — это не созидание, а владение.
Он замолчал. Мысль о том, что он говорит обо мне, обожгла.
На обратном пути мы сидели в машине в тишине. Лука обернулся и что-то негромко сказал Демиру по-турецки, тот нахмурился и повернулся ко мне.
— К тебе Фатма приставала?
— Нет. Мы просто поговорили.
— О чем?
— О еде. Спрашивала, что я хочу на завтрак.
Он недоверчиво кивнул.
Когда мы подъехали к вилле, Демир помог мне выйти и не убрал ладонь с моей поясницы.
— Сегодня вторая ночь контракта. Попозируй мне у бассейна.
— Сейчас? — я удивилась и остановилась.
— Я не привык ждать.
— Хорошо…
Я поднялась к себе, накинула халат поверх платья и спустилась во внутренний двор.
Бассейн светился голубым, вода подсвечивалась изнутри, и блики плясали на стенах. Демир сидел на шезлонге, уже без пиджака, расслабленный и задумчивый. Он проводил взглядом мою фигуру и чуть заметно улыбнулся.
— На тебе слишком много всего.
— Условия контракта не обязывают меня к стриптизу.
Он усмехнулся, не сводя с меня своих черных глаз.
Я стояла на краю бассейна и смотрела на воду. Внутри боролись страх и протест. Если я сниму халат, он увидит татуировки, увидит все. Для него это нарушение правил, харам, осквернение. Но он смотрел на меня и ждал, не сомневаясь, что я ослушаюсь.
— Ты хочешь, чтобы я сняла халат? — спросила я, не поворачиваясь.
— Я хочу видеть все, джаным. Без укрытий.
Я медленно развязала пояс.
16
16
16
Вода в бассейне мерцала голубым, пламя факелов металось от ветра, и тени скакали по каменным плитам.
— Ты чего ждешь? — спросил Демир с плохо скрытым нетерпением.
Я не знала, чего жду. Может, ждала, что он отвернется. Или что я наконец наберусь смелости. Татуировки горели под халатом, я чувствовала их кожей. Он увидит их сразу, как только халат упадет, и тогда начнется то, к чему я не была готова. Он будет зол или разочарован, я не знала, но риск оставался слишком большим.
Я вдохнула и сказала ровно:
— Нет.
Он приподнял бровь.
— Что?
— Я не сниму халат. Но предлагаю другой вариант.
Демир сложил руки на груди и откинулся на спинку, выжидая.
Я развязала пояс халата и вытянула длинную ленту из петель. Халат распахнулся, но я придержала его рукой, не давая ткани соскользнуть с плеч.
— Я завяжу тебе глаза, а ты нарисуешь меня по памяти и по воображению. Ты же сам говорил, что искусство — это не то, что мы видим, а то, что чувствуем. Вот и почувствуй меня без глаз.
Он смотрел на меня несколько секунд, и я видела, как в его взгляде борются раздражение и любопытство. Потом уголки его губ сложились в одобрении.
— Ты хочешь, чтобы я рисовал вслепую.
— Я хочу, чтобы ты доверился своему чутью.
Он коротко усмехнулся и кивнул.
— Хорошо. Иди сюда.
Я подошла. Он сидел, а я стояла над ним, чувствуя, как его дыхание касается моих бедер сквозь тонкую ткань. Мои пальцы подрагивали, когда я поднесла пояс к его лицу. Он закрыл глаза, и я плотно, но не слишком туго завязала ленту на его затылке. Его лицо сразу расслабилось, стало мягче, и я не удержалась — наклонилась и легко поцеловала его в щеку.
Демир замер.
— Что это было? — спросил он холодно.
— Чтобы твое воображение лучше работало.
Я опустилась перед ним и положила ладони на его колени. Он замолчал. Мои губы коснулись его груди там, где рубашка была расстегнута, и кожа была горячей и гладкой, пахла сандалом и солью. Я поцеловала его ключицу, потом центр груди.
— А это? — выдохнул он, пытаясь понять, где я нахожусь сейчас.
— Чтобы воображение работало дольше.
Я продолжила целовать его грудь, спускаясь ниже, к животу. Сильные мышцы напрягались под моими губами.
— Карина, — прорычал он.
Я подняла голову. Его лицо было напряжено, челюсть сжата, ноздри раздувались.
— Да? Что-то не так?
Он не выдержал. Его рука метнулась вперед, схватила меня за талию, и я оказалась у него на коленях. Пальцы сжались на моих бедрах, он рванул халат вниз, срывая его с меня. Ткань упала на пол, и я осталась в одном черном кружевном белье.
— Ты решила поиграть со мной, — прорычал он. — Думаешь, это уместно во время работы?
— Ты обещал рисовать, но не делаешь этого сам.
— Потом нарисую.
Его руки скользнули по моей спине, сжали ягодицы, притягивая меня ближе. Губы нашли мою грудь сквозь кружево, он втянул сосок в рот, прикусывая, и я застонала, подаваясь бедрами вперед. Я почувствовала его возбуждение.
— Ateş gibi, — прошептал он. — Как огонь.
Он держал меня за бедра, не давая двигаться. Я качалась на нем, чувствуя, как он борется с собой. А потом я резко отстранилась, встала и отступила на шаг.
— Что происходит? — рык. — Карина?
— Время рисовать. Ты обещал.
Я подобрала халат, накинула на плечи, не завязывая, взяла со столика чистый холст и карандаш и вложила в его руки.
— Рисуй с закрытыми глазами.
Он сжал карандаш так, что тот едва не треснул.
— Ты жестока.
— Ты хотел меня рисовать. Вот я. Рисуй.