— Это подарок. Не отказывайся от подарков в Турции, это плохая примета.
Я надела браслет, и он засверкал на солнце. Потом мы пошли к мечети Сулеймание, поднимались по узкой улочке в гору, и я запыхалась от вечернего зноя. Эмре шёл впереди, иногда оглядываясь, его футболка промокла на спине, и я поймала себя на мысли, что он красивый — не как Демир, чья красота была опасной и запретной, а иначе: тёплой, надёжной, лёгкой.
Мы вышли на широкий двор мечети, где в центре бил фонтан для омовений, а люди сидели в тени. Эмре подвёл меня к краю площадки, откуда открывался вид на Золотой Рог. Босфор блестел бирюзой внизу, корабли ползли по воде, чайки кружили над крышами.
— Это мой любимый вид, — с гордостью заявил Эмре, вставая рядом со мной. — Когда устаю от всего, прихожу сюда и просто смотрю. На воду, на чаек, на людей, которые живут своей жизнью. И становится легче. Попробуй.
Я посмотрела на него. Ветер трепал его волосы, и он улыбался — грустно, задумчиво.
— У тебя есть кто-то? — спросила я, недолго думая. — Девушка?
— …Была, — он пожал плечами. — Ушла. Сказала, что художники слишком нестабильны. Финансово. И… вообще. Сказала, что я живу в мире фантазий и не умею зарабатывать.
— Она ведь в чем-то была права, — я усмехнулась, но без злобы. — У художников такая проблема есть.
— Наверное, — он повернулся ко мне. — А у тебя? Почему ты смотрела на Демир-бея как на врага народа?
Я замялась.
— Сложно объяснить.
— Попробуй.
— …У меня контракт с Демиром, — призналась я, глядя на воду. — Я позирую ему. Он продвигает моё искусство. И иногда… иногда между нами происходит то, что не должно происходить. Но это не отношения.
— А что?
— Не знаю, — я вздохнула. — Я запуталась. Он говорит, что я особенная, а потом шлёпает свою секретаршу по заднице. Как это понимать?
Эмре не стал допытываться. Положил руку мне на плечо — коротко, ободряюще, и убрал.
— Может, он просто не знает, чего хочет. Или знает, но боится.
— Он? Демир Османоглу ничего не боится.
— Все чего-то боятся, — возразил Эмре. — Особенно те, кто выглядит бесстрашными.
Мы спустились к Босфору, сели на паром и переплыли на азиатскую сторону. Там было тише, меньше туристов, больше старых деревянных домов и кошек, греющихся на солнце.
Мы гуляли вдоль воды, ели кукурузу от уличного торговца и смеялись над его шутками о турецких тёщах. Эмре рассказывал о своей деревне на побережье Эгейского моря, об отце-рыбаке и матери, которая пекла хлеб в печи. В маленьком кафе мы пили чай из тонких стаканов и ели симит с кунжутом. Напряжение уходило, злость на Демира таяла, и я начинала дышать полной грудью.
В этот момент зазвонил телефон. Экран показал имя Демира. Я не взяла трубку, просто напряженно смотрела на мигающие буквы. Через секунду звонок повторился.
— Возьми, — сказал Эмре, — а то он меня убьёт. И тебя тоже.
Я усмехнулась и нажала «ответ».
— Карина, почему ты не брала трубку? — голос Демира был жёстким, требовательным.
— Я на экскурсии, не слышала. А что, я должна отчитываться о каждом шаге?
— Какой экскурсии? Где ты? — он пропустил мою шпильку мимо ушей.
— В городе. Гуляю. Смотрю мечети и базары, как нормальный турист. Ты же сам говорил, что Стамбул нужно увидеть.
Молчание. Я слышала, как он дышит — тяжело, сдерживаясь.
— Я сейчас приеду, проведу тебе экскурсию как надо.
— Не надо. Мне есть с кем гулять.
— …Ты там не одна?
— А что, я не могу быть не одна? У меня появились коллеги, друзья, знакомые. Или по контракту мне запрещено общаться с людьми?
— Карина, не играй со мной.
— Я не играю. Я просто гуляю. И знаешь что? — я сделала паузу, глядя на Эмре. — Не зря про турецких мужчин байки ходят о сверхконтроле. Но если и есть кому по зубам ваши турецкие замашки, так это русским женщинам. Пока!
Я сбросила вызов.
Эмре присвистнул и спросил, не самоубийца ли я. Я ответила, что, возможно, но мне было приятно поставить Демира на место. Мы допили чай и пошли дальше.
Я флиртовала с Эмре — не потому, что он мне нравился, а потому что хотела почувствовать себя свободной, забыть о руке Демира на попе Элиф. Это было мерзко, но флирт с моим новым знакомым снимал это послевкусие.
В маленькой лавке я купила две керамические чашки с традиционным узором ислими, а Эмре помогал выбирать и смеялся, когда я не могла решить, какого цвета взять. Мы вышли из лавки, он рассказывал о фестивале в следующем месяце и предлагал пойти туда вместе. Я уже открыла рот, чтобы согласиться, когда чёрный джип резко затормозил прямо перед нами.
Шины взвизгнули, запахло горелой резиной. Я отшатнулась, Эмре схватил меня за локоть, прикрывая собой.
Дверь машины открылась, и из нее показался Демир. Его лицо было перекошено от злости, глаза горели.
— Карина, садись в машину, — процедил он, открывая заднюю дверь.
— Я гуляю с коллегой, — я вскинула подбородок.
— Уже нет. Он уволен, — Демир перевёл взгляд на Эмре.
Парень сглотнул, но не отступил.
— За что? Я просто показывал коллеге город. Это не нарушение трудового договора.
— Твоё творчество вдруг перестало меня вдохновлять, — Демир холодно усмехнулся. — Я владелец галереи и могу уволить любого художника, чьи работы мне не интересны.
Я истерично рассмеялась.
— Это абсурд! Нельзя уволить человека только за то, что он гуляет со мной!
— Можно, — Демир открыл дверь шире. — Садись. Я не повторяю.
— Ты не имеешь права так с ним поступать, — я повернулась к Эмре. — Я разберусь с этим. Не переживай, тебя не могут уволить просто так.
— Мне и не нужна работа у такого психа, — тихо ответил Эмре. — Я сам уйду. Но ты, Карина… если тебе что-то понадобится, звони.
Он быстро нацарапал свой номер на чеке и сунул мне его в карман. Я кивнула.
— Спасибо тебе за всё. Это была прекрасная экскурсия.
Демир что-то зло прошипел по-турецки, отвернувшись к машине. Я забрала у Эмре пакет с чашками и забралась в джип. Демир сел рядом и хлопнул дверью. Лука тронулся с места, даже не спросив, куда ехать.
23
23
23
Я смотрела в окно, за которым проплывали ночные улицы: приземистые лавки, вывески на турецком, люди, спешащие по своим делам. Я чувствовала его взгляд на своём затылке — тяжёлый, неотступный.
— Объяснись, — потребовал Демир наконец.
— В чём? — я продолжала смотреть в окно, не поворачивая головы.
— В том, что ты шляешься по городу с каким-то малознакомым мужчиной, пока я решаю дела. Ты исчезла из студии, даже не предупредив.
— Я была с коллегой, — поправила я спокойно. — Мы просто гуляли. Разве это преступление — осмотреть город, в котором я временно проживаю?
— …Ты не ответила на мой звонок. Я звонил дважды.
— Я была занята.
— Чем именно? — его голос стал резче, и я услышала, как он подался вперёд на сиденье.
Я наконец повернулась к нему:
— Жизнью, Демир. Тем, чем люди занимаются, когда не сидят взаперти на вилле и не рисуют голых девушек в студии. Мой рабочий день закончился. Я пошла гулять, дышала воздухом, пила чай. Вспомни, ты сам говорил, что Стамбул нужно увидеть.
Он схватил меня за плечо и развернул к себе — не грубо, но настойчиво, не давая отвести взгляд.
— Не смей говорить со мной в таком тоне.
— А в каком тоне мне с тобой говорить? — я вырвала плечо из его хватки. — В том, в котором ты разговариваешь с Элиф? Когда вы мило воркуете, а потом ты шлёпаешь её по заднице?
Я не поняла, что сказала, пока слова не вылетели. Они просто сорвались с языка, и в салоне повисла тишина.
Демир мрачно смотрел на меня, но его лицо медленно менялось — от гнева к озарению.
— Ах, — произнёс он тихо. — Вот оно в чём дело.
— Ни в чём, — я отвернулась к окну. — Мне всё равно.