Теперь я смотрела на холст и видела просто краску. Просто уголь. Просто бумагу.
Я попыталась смешивать разные оттенки на палитре, но поняла, что не различаю тонких переходов. Тёплый серый и холодный серый выглядели одинаково. Охра и кадмий жёлтый сливались в одно мутное пятно. Я тёрла глаза, щурилась, подносила палитру к самому окну, но всё оставалось плоским, блёклым.
Мир за окном тоже изменился: красные черепичные крыши стали просто коричневыми, зелень кипарисов — тёмной массой без глубины, небо — выцветшей тряпкой. Цвета уходили, и я не могла их удержать.
Достала свои старые альбомы, которые привезла из Петербурга. Пролистала страницы: вот портрет Инны, которую я рисовала прошлой весной, вот наброски питерских каналов, вот эскизы к «Пределу доверия». Раньше я могла разглядывать их часами, вспоминать, как ложился свет, как держала руку, когда выводила особенно удачную линию. Теперь я смотрела на них и не чувствовала ничего. Просто картинки. Чужие, не мои.
Я закрыла альбом и отложила в сторону. Со мной происходило что-то ужасное.
То, что было смыслом моей жизни, перестало иметь значение. Я не хотела брать в руки кисть. Не хотела смотреть на краски. Не хотела даже думать об искусстве. Мне было всё равно. И это равнодушие пугало меня сильнее, чем любые кошмары.
Я поняла, что больше не могу здесь оставаться. Решение пришло быстро, без раздумий.
Я открыла шкаф, достала сумку и начала складывать вещи. Только самое необходимое: джинсы, пара футболок, бельё, документы. Всё остальное — его подарки, платья, туфли — пусть остаётся здесь. Я не хотела брать с собой ничего, что напоминало бы о нём.
Заказала такси через приложение, накинула куртку и вышла из комнаты. На кухне горел свет, но я не стала заглядывать. Прошла через темный холл, толкнула входную дверь и вышла на дорожку. У ворот уже стояла жёлтая машина с включённым счётчиком.
Я села на заднее сиденье, назвала адрес аэропорта и откинулась на спинку.
Машина тронулась. Проехала по гравию, мимо фонтана, мимо розовых кустов. Мы подъехали к воротам. Они были закрыты.
— Странно, ворота были открыты, когда я заезжал. — озадаченно сообщил мне водитель на английском.
Он высунулся в окно и посигналил. Ворота стояли неподвижно.
Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Открыла дверцу, вышла из машины и увидела его.
Демир стоял у входа на виллу, скрестив руки на груди. Он был одет в домашние брюки и свободную рубашку, волосы слегка растрёпаны, будто он только что проснулся. Он знал, что я пытаюсь сбежать, и спокойно ждал моего позорного возвращения.
— Открой ворота, — крикнула я.
Он не шевельнулся.
— Ты не можешь держать здесь меня силой, Демир!
— Ты никуда не поедешь.
— Я имею право уехать! Открой ворота, или я вызову полицию! — я шагнула к нему, сжимая кулаки.
Он молча спустился ко мне, взял за локоть и повёл обратно в дом. Я попыталась вырваться, но его пальцы держали слишком крепко. Он втащил меня в холл, захлопнул дверь и отпустил только тогда, когда мы оказались в гостиной.
Я отскочила от него, тяжело дыша, и достала из кармана смятые листы контракта.
— Ты украл мой талант! — закричала я, размахивая бумагами у него перед лицом. — Ты довёл меня до этого! Я не могу больше рисовать, Демир! Я смотрю на краски и не вижу цвета! Я беру кисть и чувствую только пустоту! Это ты сделал со мной! Своими манипуляциями, своими играми, своей жестокостью! Зачем тебе всё это?
Я разорвала контракт пополам, потом ещё раз и ещё. Клочки бумаги полетели на пол, рассыпались по мрамору, а я стояла и задыхалась от ярости и слёз.
Демир посмотрел на обрывки, потом перевёл взгляд на меня.
— Зря ты это сделала, — сказал он тихо.
— Да плевать мне! Мне нечего терять! Ты уже отнял у меня всё!
Он покачал головой и сделал шаг ко мне.
— Ты не понимаешь. Контракт был пустышкой. Предлогом, чтобы оставить тебя рядом на время. Мне нужно было получить от тебя кое-что гораздо более важное, чем живопись и вдохновение. А теперь, когда ты разорвала эти ненужные бумаги, между нами больше нет никаких формальностей. Я могу делать с тобой всё, что захочу. Лишь бы ты не сбежала больше никогда.
Я отступила на шаг, но упёрлась спиной в стену. Он стоял слишком близко, и я чувствовала запах его агрессивного одеколона, от которого все мысли путались.
— Ты просто чудовище, — выдохнула я. — То, как ты со мной обращался, — это садизм. Ты меня мучил, ты заставлял меня смотреть, ты давил на меня, пока я не сломалась. Ты украл у меня способность творить! Зачем? Я же ничего тебе не сделала!
Я толкнула его в грудь обеими руками, но он даже не пошатнулся. Только перехватил мои запястья и удержал их.
— Я знаю, — в его голосе не было прежней стали. — Я знаю, что перегнул. Я не должен был так с тобой поступать, джаным. Но рядом с тобой я становлюсь неуправляемым. Ты будишь во мне то, с чем я не могу справиться. — Демир отпустил мои руки и провёл ладонью по моей щеке. — Но ты можешь меня изменить. Только ты. Если захочешь.
Я всматривалась в его лицо, пытаясь понять, где ложь, а где игра. Правды в этом не было. Монстры не меняются, это мы подстраиваемся под их обещания, придумывая оправдания.
— Покажи мне комнату, — еле выговорила я. — Ту, наверху. Где ты хранишь их картины. Я хочу видеть, что стало с другими девушками.
Он сурово молчал, поджав губы, потом кивнул.
— Хорошо.
Демир взял меня за руку и повёл вверх по лестнице.
Мы поднялись на запретный этаж, и он остановился перед той самой дверью — тёмное дерево, железные петли. Достал ключ, отпер замок и толкнул створку.
Я шагнула внутрь. Огляделась. Комната была пуста. Совершенно.
Вдоль стен стояли подрамники, но все холсты были чистыми — ни одного мазка, ни одной линии. Только белая грунтовка и пыль по углам.
Я прошла вдоль стены, провела пальцами по пустым полотнам, обернулась к нему.
— Ты всё спрятал. Все улики, все работы прошлых художниц. Где они?
— Я ничего не прятал, — Демир стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. — Эти работы были мне не нужны. Я их уничтожил. Они не представляли для меня больше никакой ценности.
— Я знаю, что ты рисовал их перед тем, как контракты заканчивались, — я шагнула к нему. — А потом они исчезали. Ты им угрожал исчезнуть? Тоже держал взаперти перед этим?
— Ты серьезно такого обо мне мнения? Я никого никогда не держал силой. Кроме тебя, конечно, — его голос оставался ровным. — Я давал им столько денег, что им больше никогда не нужно было работать. Они уезжали. Каждая — в свою страну, в новую жизнь.
— Но Ингрид... — заикнулась я, вспоминая слова Эмре.
— Ингрид? Ты знаешь о ней? Интересно, какая птичка тебе шепнула.
— Не важно. Что с ней? Она мертва?
— …Да. Она покончила с собой через месяц после окончания нашего контракта. Это правда. Но я не трогал её. Я даже не знал, пока мне не сообщили. У неё были свои причины сделать это.
Я хотела возразить, хотела сказать, что не верю ему, но он вдруг приблизился и прижал палец к моим губам. А потом поцеловал — мягко, без напора. Я опешила. Поцелуй был коротким, но он оставил меня без слов.
Демир отстранился и взял меня за руку.
— Пойдём, джаным. Тебе нужно выпить успокоительного. Ты вся трясешься.
Он повёл меня обратно в гостиную, усадил на диван, налил в стакан воды из графина и протянул мне. Я выпила, чувствуя, как холодная жидкость гасит пожар в горле и груди. Демир сел рядом, но не прикасался ко мне, просто смотрел на меня, ожидая, пока я приду в себя.