Она застонала, когда я сжал клитор после того, как обвёл его. Я продолжал дразнить её, водя пальцами по складкам, доводя до грани.
— Только моё имя должно быть на твоих губах.
— Демир, пожалуйста, — прошептала она, и я шлёпнул её по киске. Не сильно, но достаточно, чтобы она закусила губу и взмолилась.
— Назови моё настоящее имя, джаным.
— Пожалуйста, не надо…
— Что «пожалуйста»? — я наклонил голову, глядя на её беспомощное лицо.
— Пожалуйста, сделай это!
Я вошёл в неё одним резким толчком. Она закричала, впиваясь ногтями в мои плечи, её ноги задрожали. Я двигался глубоко и быстро, не давая ей привыкнуть, не давая передышки.
— Демир, — стонала она, и я снова жёстко вбивался в неё, превращая удовольствие в боль.
— Кричи моё настоящее имя!
Я не собирался доставлять ей наслаждение. Я хотел вытрахать из неё душу, заставить пожалеть о том, что она влюбилась в мое тело, в эту человеческую личину, под которой скрывался я. Но мне нужно было, чтобы она вспомнила. Только тогда я смогу обрести себя. Она кричала и стонала моё имя в исступлении, но это было не то имя.
Прошло несколько часов. Карина потеряла сознание и обмякла на моей груди. Я бережно омыл её тело, поднял на руки и вынес из ванной.
Она была лёгкой, нести её было одно удовольствие, и во сне её лицо разгладилось, стало совсем юным.
Мой драгоценный сосуд. Прекраснейшее женское тело.
Теперь, после всего, что я с ней сделал, они должны ей открыться. Она должна вспомнить.
Я опустил её на кровать, укрыл простынёй и лёг рядом. Тело вдруг налилось тяжестью, и я почувствовал то, что не испытывал уже много лет: усталость. Не физическую — другую, глубокую, человеческую.
Веки сомкнулись сами собой. Неужели я засну? Впервые за столько лет? Нет. Этого точно не случится.
Но на всякий случай я остался рядом и положил руку на её живот, чтобы чувствовать её дыхание. Чтобы знать: она здесь, живая, и никуда от меня не денется.
29
29
29
СОН КАРИНЫ
Я снова оказалась в храме. Он был огромным, готическим, с высокими сводами, которые терялись в темноте. Свет проникал только сквозь узкие витражи, раскрашивая каменный пол красными и синими пятнами. Вдоль стен стояли мои предки — женщины в платьях из разных эпох. Многие были похожи на меня. Они смотрели на меня и молчали.
В центре храма стоял алтарь, а на нём лежала небольшая чёрная шкатулка. Одна из женщин молча указала на неё рукой, и я поняла, что должна открыть её.
Я подошла босиком по холодному камню, взяла шкатулку в ладони и подняла крышку. Изнутри хлынула чёрная смола — густая, тёплая, липкая. Она потекла по моим пальцам, по запястьям.
Я попыталась закрыть крышку обратно, но смолы было слишком много, она вырывалась наружу, заливала мои руки, капала на пол. Я выронила шкатулку, и та упала набок, продолжая извергать чёрный поток.
Смола уже покрыла мои ступни и поднималась выше, заливая каменные плиты и приближаясь к женщинам у стен.
— Помогите! — закричала я, протягивая к ним испачканные руки. — Как это остановить?
Но они только качали головами, медленно и печально, будто я спрашивала о том, что уже невозможно никак исправить.
И тут из тени вышла моя бабушка — я узнала её по старому шерстяному платку и морщинистому лицу. Она подошла ко мне вплотную, наклонилась к уху и прошептала:
— Его имя… Шем-ха…
Я не успела дослушать. Смола добралась до женщин, и они начали исчезать одна за другой — не крича, не сопротивляясь, просто растворяясь в чёрной гуще.
Мои ноги увязли по колени, потом по пояс, и я почувствовала, как липкая жижа поднимается к горлу.
Последнее, что я услышала, был крик из глубины храма: «Не дай им погубить тебя!» — а потом смола облепила мои глаза, и я проснулась.
В комнате было темно и холодно. Я распахнула глаза и резко перевернулась на бок, кашляя, пытаясь восстановить дыхание. Перед глазами всё ещё стояли образы: чёрная шкатулка, лица предков, бабушкин шёпот.
Я попыталась приподняться на локтях, но острая боль пронзила всё тело, особенно низ живота и бёдра, и я рухнула обратно на подушку, зашипев сквозь зубы.
Я сжала живот обеими руками и лежала так несколько минут, пока боль не утихла до тупого ноющего фона. Потом осторожно откинула одеяло и посмотрела на себя. На мне не было ничего, а кожа от шеи до колен была покрыта синюшными следами укусов и засосами. Я провела по ним пальцами и зажмурилась от стыда и ужаса — воспоминания прошлой ночи возвращались обрывками, но их хватало, чтобы понять, что я позволила ему сделать со мной всё.
Я повернула голову.
Он был здесь.
Демир спал рядом, на спине, положив одну руку на подушку, где ещё недавно лежала моя голова. Его лицо было спокойным, мирным. Человек, которому я продала свой талант и который теперь выпивал меня до дна.
Я зажала рот ладонями, чтобы не зарыдать вслух.
Бежать. Немедленно.
Я кое-как сползла с кровати, и когда ступни коснулись пола, между ног прострелило так, что я едва не упала обратно. Пришлось посидеть на краю, пережидая боль, и только потом встать, держась за тумбочку.
Моё платье лежало на полу разорванным в клочья. Я огляделась в поисках хоть какой-то одежды и заметила на диване его белую рубашку. Натянула её через голову, не застёгивая пуговиц, схватила с пола свои джинсы и нацепила их, не попадая в штанины дрожащими ногами. Рубашка пахла им — сандалом и табаком, — и от этого запаха меня затошнило.
Я выскользнула из спальни, стараясь не шуметь, спустилась по лестнице и вышла через боковую дверь в сад. Утренний воздух был влажным и прохладным, розы пахли одуряюще сладко, но я не замечала ничего вокруг. Вышла через заднюю калитку, миновала заросли кипариса.
Бежать. Скорее. Бежать любым способом.
Выйдя на дорогу, достала телефон и набрала Эмре. Гудки шли долго, прежде чем он ответил сонным голосом.
— Карина? Что случилось?
— Мне нужно уехать из Стамбула. Прямо сейчас. Ты можешь мне помочь? — я говорила быстро, сбивчиво.
— Что он с тобой сделал? — в его тоне появилась тревога.
— Не по телефону. Я всё расскажу при встрече. Ты говорил про Италию — это ещё в силе?
— Да, конечно. Где ты сейчас?
— Приезжай к причалу у мечети. Я буду там через полчаса.
Я сбросила вызов и, прихрамывая, пошла вдоль дороги, пока не поймала такси.
Эмре уже ждал меня на причале. Он сидел на деревянном ящике и смотрел на воду, но как только увидел меня, сразу встал и пошёл навстречу. Я остановилась в паре шагов, и он, кажется, сразу всё понял по моему лицу — по синякам на шее, по тому, как я куталась в большую рубашку. Он ничего не спросил, просто протянул руки и прижал меня к себе. Я уткнулась лицом в его плечо и разрыдалась.
Эмре гладил меня по голове и молчал, давая мне выплакаться. Когда я немного успокоилась, мы сели на край причала, и я рассказала ему всё — про контракт, про красную комнату, про Демира, про его одержимость и жестокость. Эмре слушал, не перебивая, только его пальцы иногда сжимались в кулак.
— Ты можешь ещё спасти себя, — сказал он, когда я закончила. — Если вернёшься к Богу. Если покаешься и отречёшься от него.
Я подняла на него глаза и не поняла.
— К чему ты это говоришь?
Он снова погладил меня по голове, наклонился к моему уху и прошептал:
— Пожалуйста, скажи, как его зовут. Назови его имя.
30
30
30
Я отстранилась и посмотрела на него. Карман моих джинсов вдруг стал горячим, я сунула туда руку и вытащила то, что там лежало.
Глаз Фатимы.
Синий стеклянный амулет с белым зрачком. Он нагревался прямо в моей ладони, и пока я смотрела на него, по поверхности пробежала трещина, потом ещё одна, и он раскололся надвое.
Я перевела взгляд на Эмре и вдруг увидела его по-новому. Его светлые глаза, которые раньше казались мне дружелюбными, теперь заострились. Его поза изменилась — он больше не был тем растерянным парнем, с которым я гуляла по базару.