— Но я осталась не из-за контракта! — выкрикнула я. — Я осталась, потому что хотела быть с ним. Потому что чувствовала, что он нужен мне. И он тоже нуждался во мне.
Психолог покачала головой.
— Он нуждался в вас, потому что вы были его очередной жертвой. Он коллекционирует художниц. Вы же знали. Вы не первая и не последняя. Он использует женщин, высасывает из них их талант, их энергию, а потом выбрасывает. Вы просто не хотите видеть правду, потому что она слишком болезненна.
Я молчала. Хотелось кричать и плакать от бессилия.
— …Какое имя, Карина? — повторила она жёстче. — Он сказал вам, как его зовут на самом деле? Это нужно, чтобы привлечь его к закону. Чтобы он был наказан за всё. Ну же.
Я закрыла глаза. Имя было у меня на языке — Шем-ха-Мейсах… Я помнила его отчётливо, я произнесла его, когда он лежал на коленях передо мной, когда цепи держали его, когда он умирал.
Но я не стану говорить его никому.
Я открыла глаза и уверенно посмотрела на неё.
— Нет. Он не говорил мне никакого имени.
Она смотрела на меня долго, пристально. Я почувствовала, как она пытается пробить мою защиту взглядом. На её губах снова появилась та же кривая улыбка.
Она спокойно поднялась, поправила халат.
— Что ж. Я просто хочу, чтобы вы приняли правильное решение в суде. Скажите правду. Что он насиловал вас, мучил, угрожал. Что он… чудовище.
Я молчала, прижавшись к стене. Психолог подошла к двери, обернулась:
— Завтра мы встретимся с вами в зале суда. Сделайте правильный выбор. Ради своей же безопасности.
Она повернулась и вышла, закрыв за собой дверь.
Я не сходила с ума. Всё было… правдой.
36
36
36
Утро было серым и холодным. Инна пришла за мной в палату, помогла переодеться в чистую одежду — простую белую блузку и тёмные брюки, которые привезла из дома. Она держала меня за руку, пока мы шли по коридору здания суда.
— Ты готова? — спросила она, когда мы остановились у дверей зала заседания.
— Нет, — честно ответила я. — Но выбора у меня нет.
— Ты должна сказать правду, Карин. Он мучил тебя. Он садист. Ты видела свои синяки? Ты видела рану? Он заслуживает того, чтобы сесть.
— Ин, — я повернулась к ней, — ты не была там. Ты не видела, что происходило.
— Карина! — Инна сжала мои плечи, — твоя голова всё ещё не в порядке. Ты была в больнице три дня, у тебя была гипоксия, ты чуть не утонула. Ты могла напутать, могла что-то себе придумать. Ты сама сказала психологу, что у тебя были галлюцинации.
— Пожалуйста, хватит…
Инна посмотрела на меня с болью в глазах, потом обняла и прошептала в ухо:
— Прости. Хорошо. Я буду рядом.
Мы вошли в зал. Он был небольшим — деревянные скамьи, несколько человек в форме, прокурор за столом, судья в чёрной мантии. За спиной сидели зрители — пара журналистов, несколько незнакомых лиц. Я увидела психолога. Она сидела в третьем ряду, в гражданской одежде, сложив руки на коленях. Её лицо было спокойным, но в глазах я заметила холодное ожидание.
На скамье подсудимых сидел Демир. Голова была опущена, глаза закрыты. Он был в наручниках, осунувшийся, с небритой щетиной на скулах. Вместо дорогих костюмов — серая футболка.
Как только я прошла в зал, его плечи напряглись. Он вскинул голову, сразу найдя меня взглядом в толпе. Смотрел на меня не отрываясь. Взгляд был слишком усталый.
Я заставила себя отвести глаза.
Я села на свидетельское место. Инна осталась рядом, сжала мою руку под столом. Судья открыла заседание, прокурор поднялся, поправил галстук.
— Ваша честь, — начал прокурор, — мы заслушаем показания потерпевшей, Карины Евсеевой. Госпожа Евсеева, вы готовы дать показания?
— Да, — ответила я, приготовившись к худшему.
— Пожалуйста, расскажите суду, что произошло во время вашего пребывания в резиденции подсудимого Османоглу.
Я глубоко вдохнула.
— …Я подписала контракт с господином Османоглу на один месяц. Согласно контракту, я должна была жить в его резиденции, работать над картинами, участвовать в выставках.
— Контракт, — перебил прокурор, — содержал пункт, согласно которому вы теряли право заниматься живописью в случае досрочного расторжения? Это так?
— Да.
— И вы согласились на это?
— …Да. Я хотела получить возможность выставляться в его галереях. Мне нужен был этот пиар.
— И что произошло дальше? — прокурор подошёл ближе. — Господин Османоглу оказывал на вас давление? Принуждал к действиям, на которые вы не соглашались?
Я замолчала. Вспомнила его грубые руки, властный голос, его острый взгляд. Вспомнила, как он стоял надо мной в душе, как он заставлял меня смотреть, как он брал меня жёстко.
Но ещё я вспомнила, как, задыхаясь, шептала ему в шею: «Ещё».
— Он был жестоким, — сказала я медленно. — Иногда он причинял мне боль. Но… я хотела этого. Сама тянулась к нему.
— Вы хотели, чтобы вас били? — прокурор поднял бровь. — Вы хотели, чтобы вас насиловали?
— Это не было насилием! — я повысила голос. — Это был... грубый секс. Это было искусством. Пределом доверия.
— Вас избивали, Карина, — прокурор развернул фотографии, и я увидела свои синяки. Наверное, их сделали, пока я была без сознания. — У вас были гематомы по всему телу. Вы знаете, что это называется побоями?
— Это было по обоюдному согласию.
— По обоюдному согласию? — прокурор усмехнулся. — Вы говорите это сейчас, но мы знаем, что жертвы насилия часто защищают своих мучителей. Это синдром Стокгольма. Вы находились в изоляции, вас лишали свободы, вас запугивали. Это называется манипуляцией.
— Я не жертва, — сказала я твёрже. — Я знаю, что вы хотите услышать. Но я не могу сказать то, чего не было.
Прокурор развернулся к судье.
— Ваша честь, у потерпевшей явные признаки психологической травмы. Она не может адекватно оценивать происходящее. Я прошу приобщить к делу заключение психиатра, которое подтверждает, что Карина Евсеева страдает от посттравматического стрессового расстройства и её показания не могут быть признаны достоверными.
Адвокат Демира поднялся. Это был пожилой мужчина с сединой на висках и цепким взглядом.
— Ваша честь, мы возражаем. Потерпевшая — совершеннолетняя дееспособная женщина. Она даёт показания добровольно. Если суд сочтёт нужным, мы готовы предоставить медицинское заключение о её состоянии, но на данный момент её слова должны быть услышаны.
Судья кивнула и посмотрела на меня.
— Карина Евсеева, вы подтверждаете, что ваши показания даны добровольно и без принуждения?
— Да, ваша честь. — Я посмотрела на Демира. — И я прошу суд учесть, что всё, что происходило между мной и господином Османоглу, было добровольным.
В зале повисла тишина. Психолог в третьем ряду смотрела на меня с ледяным, пристальным вниманием. Её пальцы сжимали чётки в сумке.
Судья что-то записала в блокнот.
— Суд примет ваши показания к сведению. Следующее заседание состоится через неделю, когда будут готовы результаты психиатрической экспертизы. Заседание объявляется закрытым.
Все начали подниматься. Демир медленно поднялся со скамьи. Наши глаза нашли друг друга. Я смотрела на него, и знала, что он почувствовал.
Я сделала свой выбор.
Инна взяла меня за руку.
— Ты сумасшедшая, — прошептала она. — Ты знаешь, что он сидел бы в тюрьме, если бы ты сказала правду. Зачем оправдываешь его?
— Я сказала правду.
Мы вышли из зала, и я почувствовала на себе взгляд. Я обернулась.
Психолог стояла у двери и смотрела на меня с ненавистью.
— Это ещё не конец, Карина. Ты совершила огромную ошибку, выбрав не ту сторону.
Я отвела взгляд и пошла дальше.
37
37
37
Прошло время. Я не знаю, сколько. Дни, недели, возможно, месяц. Я перестала считать.