Я все время думаю о том, как это началось. Всё гораздо раньше, чем я встретила Демира Османоглу. Раньше, чем я взяла в руки кисть. Раньше, чем я вообще что-либо поняла о мире, в котором живу.
Моё детство было очень религиозным. Отец был пастором, и мама тоже служила в церкви. Каждое воскресенье я сидела в первом ряду, смотрела на витражи и слушала, как он говорит о грехе. О дьяволе, который бродит по земле в поисках чистых душ. О том, как важно бояться, быть осторожным, не поддаваться соблазнам. Иногда он брал меня за руку и говорил: «Карина, ты должна быть чистой. Светлой. Не позволяй тьме коснуться тебя».
Я была слишком маленькой, чтобы понимать, что такое тьма. Для меня тьма — это когда выключали свет в подвале церкви, куда мне запрещали ходить. Или когда ночью под кроватью мне чудились чудовища, а я зажмуривалась и шептала «Отче наш».
Я всегда боялась того, что не видела, и отец только подливал масла в огонь. Он показывал мне картины с изображением ада, с истерзанными телами, с демонами, которые тянут к себе руки, и я вскрикивала, а он гладил меня по голове и говорил: «Бойся, дочка. Бойся, и с тобой ничего не случится».
Я боялась. Но ещё я фантазировала. Я придумывала миры, где тьма была не ужасной, а красивой, где демоны были не чудовищами, а героями, которые ждут, чтобы их полюбили, чтобы их спасли. В моем мире не было зла. Было добро, с которым плохо поступили.
И я рисовала свой мир — сначала в тетрадках, потом на холстах. Я рисовала тьму, которая обнимает свет, которая ласкает его, которая шепчет ему на ухо, что бояться нечего. Я не знала тогда, что это называется искусством. Я просто рисовала то, что чувствовала.
Потом я выросла. Поступила в академию искусств, и мои рисунки стали откровеннее. Я показывала их родителям, когда приезжала домой на праздники. Я хотела, чтобы они гордились мной, чтобы они увидели, что я стала настоящим художником.
В тот день я пришла к ним с папкой, полной эскизов. Я была счастлива и взволнована, я не сомневалась, что они поймут меня.
Отец открыл первую страницу, посмотрел и долго молчал. Потом он закрыл папку и положил её на стол.
— Что это?
— Это мои работы, пап. Я занимаюсь эротическим искусством.
— Эротическим? — он переглянулся с матерью. — Ты хочешь сказать, что рисуешь порнографию?
— Нет. Это про любовь. Про страсть. Про то, что люди чувствуют друг к другу.
— Про страсть?… Ты рисуешь обнажённые тела. Ты рисуешь то, что должно быть скрыто от чужих глаз. Ты рисуешь… грех.
Я пыталась объяснить. Говорила о красоте человеческого тела, о выражении эмоций через линии и цвет. Но он не слушал.
— Ты больше не моя дочь. Я не растил тебя для этого.
Отец отвернулся от меня тогда и больше никогда не говорил со мной. Мама пыталась звонить, но разговоры были короткими и неловкими. Они не хотели знать, чем я живу, что я создаю, кто я. Для них я была той маленькой девочкой, которая должна была бояться тьмы. А я нашла в этой тьме красоту.
Может быть, поэтому, когда я встретила Демира, я не испугалась. Может быть, я искала его всю свою жизнь. Того, кто будет похож на мои рисунки, на мои фантазии, на тот мир, где тьма не зло, а иная сила. Я дала ему роль страдальца, спасителя, демона и жертвы одновременно. Я придумала, что он ищет меня во всех жизнях. И я поверила в это так сильно, что стёрла реальность.
А может быть, Инна права. Может быть, я просто больна. Может быть, я так отчаянно хотела, чтобы Демир был кем-то большим, чем просто жестоким мужчиной, что моё сознание создало эту сказку. И теперь я не знаю, где правда, а где ложь.
Я встаю из-за стола и иду на кухню. Тело двигается само, не требуя участия разума. Чайник уже остыл, я заливаю новую воду, ставлю на плиту. Слышно, как газ шипит, как пузырьки начинают подниматься со дна. Достаю банку с кофе, откручиваю крышку. Запах знакомый, немного горький. Я отсыпаю ложку в кружку.
И в этот момент я слышу шаги. Сзади.
Я застываю с ложкой в руке. Не оборачиваюсь.
Сейчас я должна быть дома одна.
Я медленно опускаю ложку на стол. Приоткрываю ящик рядом с плитой и нащупываю рукоятку ножа.
Время защищать себя до последнего вздоха.
38
38
38
ДЕМИР
Я услышал, как в квартире звякнула кружка, и замер у двери. Пахло кофе — свежим, терпким. Я сделал шаг внутрь и увидел её — спиной ко мне, склонившуюся над плитой.
Лунный свет падал на её хрупкие плечи, на распущенные волосы. Она не слышала меня, потому что чайник закипал и шум воды заглушал звук моих шагов.
Я не стал подходить близко. Остановился в трёх метрах, опёрся плечом о дверной косяк, сложил руки на груди. Она почувствовала мое присутствие. Не обернулась, но я видел, как она открыла ящик, взяла нож и сжала рукоятку. Лезвие блеснуло в полумраке.
— Какая же ты быстрая, — усмехнулся я, не двигаясь с места.
— А ты — бесшумный, — холодно отозвалась она. Карина сделала шаг к островку, держа нож на уровне груди, и медленно обошла его, держа дистанцию. — Я не знала, что ты придёшь.
— Поэтому встречаешь меня ножом? — я поднял бровь. — Не слишком дружелюбно.
— А ты заслужил мое дружелюбие? — она склонила голову набок. — После того, как оставил меня одну на целую неделю.
— Я не мог вернуться раньше. Ты же знаешь. Надо было договориться о нашей безопасности со святошами. Это были очень сложные переговоры, ашкым. Мы еле пришли к консенсусу.
— Знаю, — она кивнула, но нож не опустила. — Но это не значит, что ты легко отделаешься передо мной.
Карина резко развернулась и побежала в гостиную. Я усмехнулся, давая ей фору — несколько секунд, чтобы она скрылась за дверью. Потом двинулся следом, не торопясь, но уверенно.
В гостиной она уже стояла у противоположной стены, подняв нож перед собой. Её дыхание участилось — это был не страх, нет. Чистейший азарт. Она ждала, пока я войду, и я вошёл — медленно, позволив ей видеть каждое моё передвижение.
— Думаешь, ты сможешь достать меня этим? — я кивнул на нож.
— У меня есть ещё кое-что, — она протянула руку в сторону, и я только сейчас заметил, что она уже сняла со стены старую саблю — ту, что висела там как декорация. Лезвие было тупым, но выглядело внушительно. Она держала его обеими руками, гордо вскинув голову.
Если это не самая прекрасная воительница на земле…
Я сделал ещё шаг, она отступила, упёрлась спиной в стену. Я подошёл почти вплотную и остановился, когда остриё сабли упёрлось мне в грудь, прямо в центр грудной клетки.
— Сделай это, — смело прошептал я.
Карина смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Её руки перехватили рукоять сабли, острие чуть царапнуло мою рубашку.
— Ты думаешь, я не смогу? — испуганно спросила она.
— Я думаю, ты можешь всё. Но вопрос в том, хочешь ли.
Напряжение в её плечах медленно спало. Она опустила саблю и сладко улыбнулась.
— Если я сделаю это, кто будет готовить мне самый вкусный турецкий кофе?
— А тебя только это беспокоит, если меня не станет? — я поднял бровь.
— И кто будет смотреть на меня так, будто я — самая красивая женщина в мире? — добавляет она.
— Уже лучше. Быстро исправляешься, джаным.
Она отбросила саблю в сторону, и та с лязгом упала на паркет. Я шагнул к ней, прижал мою женщину к стене всем телом. Её ладони легли на мои плечи, пальцы жадно сжались на ткани рубашки.
— К какому консенсусу вы пришли? — её вздох породил волну мурашек в районе моего паха. — Что сказал Ватикан?
— Потом, ашкым… Потом.
Я наклонился и поцеловал её — жадно, глубоко, разрывая все барьеры, которые были между нами. Карина рьяно ответила, прижалась ко мне, блуждая руками по моей груди.
Единственное, что мне было нужно всё это время. Моя душа. Моя женщина.
— Я соскучился, — признался я, отрываясь от её губ.
— Я знаю, — она нежно провела пальцами по моей щетине. — Я больше скучала.