— …И эта девушка на картине уже знает его имя?
— Знает. Но ты, наверное, думаешь: вот демон, он явился, он соблазнил эту девушку, — продолжил Демир, его голос стал мягче. — Нет, джаным. Явился узник, который наконец нашёл свою родную темницу. Он будет рядом с ней всегда. Потому что иного способа существовать у него нет. Только с ней.
Я подошла к нему ближе и взяла его за руку. Демир смотрел на меня, не отрываясь.
— Ты так и не ответила, — напомнил он тихо. — На мой вопрос. Ты обещала дать ответ.
— …Да. Я думаю, эта девушка будет любить своего преданного демона, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Не потому что у неё нет иного выбора. А потому что он — её выбор.
Я видела, как уходит напряжение в его глазах, как оно уступает место чему-то тёплому и живому.
— Это твой ответ?
Я медленно кивнула.
— Да. Это мой ответ. Я стану твоей женой, Демир Османоглу.
40
40
40
Свадьба была в саду. Я стояла под старым платаном, и ветер шевелил мою фату, путал её с ветками, которые свешивались низко, почти касаясь моих плеч. Платье было простым — шёлк, никаких кружев, только гладкая ткань, которая струилась до самой земли. Я смотрела на людей, которые пришли.
Инна стояла в первом ряду, держала за руку своего парня с татуировками на руках. Она страшно волновалась, но улыбалась, и я видела, как она моргает, чтобы слёзы не потекли по щекам. Она приняла мою правду со временем. Не стала больше переубеждать меня в обратном, просто решила, что моя бурная фантазия — это мое дело.
Рядом с ней — Омер, Фатма-ханым, Зейнеп, Лука. Все, кто стал мне близким за это время. Работники студии, с которыми я крепко сдружилась. Эльвин, Ариф, даже Лейла пришла, хотя мы редко общались. Они стояли полукругом, и я видела их лица — радостные, взволнованные, немного удивлённые тем, что всё это происходит на самом деле.
Демир стоял напротив меня. На нём был чёрный костюм, белая рубашка, никакого галстука. Он смотрел только на меня. Я была единственным человеком в этом саду для него. Он был спокоен. Сосредоточен. Мне захотелось запечатлеть его таким в своей памяти. Побежать домой и нарисовать каждую деталь.
Фатма-ханым подошла ко мне, заботливо поправила фату. Она практически стала мне второй мамой за эти полгода.
Она что-то прошептала по-турецки, и я удивилась, что разобрала смысл — она желала мне счастья. Я кивнула, сжала её руку и повернулась к Демиру.
Он взял мои руки в свои. Смотрел на меня и молчал. Я тоже молчала. Мы стояли так несколько минут. Мне показалось, что весь мир замер, что ветер перестал дуть, а листья на платане застыли в воздухе.
— Я не буду говорить долго, — начал он, скользнув взглядом по моим губам. — Я искал тебя тысячу лет. Находил тебя и терял. Я не знал, как удержать. Не знал, как сказать тебе, что ты — моя жизнь. Но сегодня попытаюсь. Я обещаю, что буду рядом. Всегда. В этой жизни и в каждой следующей.
Я взяла его руки в свои, провела пальцами по его костяшкам, улыбнувшись.
— Я помню, что всегда искала тебя. В каждом сне, в каждой картине… Однажды ты спросил меня, что важнее. Красота или честность в искусстве. Мы согласились на честность. И я обещаю тебе, что всегда буду рисовать честно и откровенно. Как есть. Все. Я не испугаюсь тьмы, потому что она — часть света. И я обещаю, что никогда не оставлю тебя. Даже если весь мир будет против нас. Я всегда буду на твоей стороне.
Демир не моргал всю мою долгую речь. Наверное, из-за этого его глаза чуть покраснели, а взгляд стал стеклянным. Он поднял мою руку, и надел кольцо на безымянный палец. Простое серебряное кольцо, без камней, с гравировкой внутри. Я надела кольцо ему на палец — такое же простое, такое же значимое.
Где-то за моей спиной всхлипнула Инна, и я услышала, как Фатма-ханым что-то тихо сказала по-турецки.
Но я не смотрела на них.
Я смотрела лишь на него. На своего мужа.
Он подошёл ближе, взял моё лицо в ладони и поцеловал.
Эпилог
Эпилог
Эпилог
Прошло пять лет. Я стояла на сцене собственной галереи в Петербурге. Зал был полон. Я видела лица — критики, коллекционеры, друзья, случайные посетители, которые купили билеты, потому что имя Карины Османоглу уже что-то значило в мире искусства.
Я была в простом чёрном платье, с открытой спиной. Волосы собраны в хвост, на губах лёгкая помада, которую я нанесла за пять минут до выхода. Я не любила готовиться. Я любила говорить о том, что чувствую.
— Мои картины — это не фантазии, — начала я, осмотревшись. — Это видения. Я вижу их во сне. Каждую ночь я проживаю их. Иногда это Италия, шестнадцатый век. Иногда Россия, девятнадцатый. Иногда места, которых уже нет на картах. Я просыпаюсь и сразу начинаю рисовать. Не потому что хочу. А потому что если я не нарисую, эти сны найдут другой способ заставить меня прожить их.
Я сделала паузу, оглядывая зал. Люди слушали, затаив дыхание. Я видела, как их глаза скользят по моим картинам на стенах — обнажённые тела, переплетённые в тайных позах, тёмные фигуры, свечение, которое исходило от них, и лица, которые казались знакомыми.
— Моё искусство — это эротика и мистика, — продолжила я. — Но это не просто эротика. Это истории о том, как тьма находит свет. Как демоны становятся спасителями. Как женщины выбирают быть честными со своими желаниями. Я не знаю, почему мне снятся эти сны. Но я знаю одно: я не могу перестать рисовать.
Я повернулась, и свет упал на мою спину. Я услышала, как в зале пробежал шёпот, как кто-то ахнул. На моей спине, от шеи до поясницы, была татуировка. Она была детальной, искусной. Это был символ из Гоэтии. Символ, который я видела в своих снах, который преследовал меня всю жизнь. Символ того, кто теперь был заточен в моей коже. Его сущность была скрыта во мне, переливалась, когда я двигалась, защищала от чужих глаз.
Я улыбнулась и повернулась обратно к залу.
— Моя новая выставка именно об этом. Эротическая мистика. Честность и верность своим желанием сквозь века.
Зал взорвался аплодисментами. Я стояла на сцене, чувствуя, как ветер из открытого окна касается моей спины, и мне показалось, что я слышу его голос. Его шёпот.
Телефон в моей сумочке завибрировал. Я подняла трубку, не глядя на экран.
— Да, любимый?
Я всегда чувствовала его. Мне не надо было смотреть. Я знала.
— Смотрю сейчас на тебя. Любуюсь своей женой. Ты была прекрасна на сцене.
Я улыбнулась и перевела взгляд в дальний угол зала. В толпе зрителей, среди людей в дорогих костюмах и вечерних платьях, я сразу нашла его.
Демир стоял у колонны, прислонившись плечом к мрамору, и смотрел на меня.
Я поднесла телефон к уху, не отрывая от него взгляда.
— Нашла тебя. Смотри как быстро. И тысячелетия не прошло. Учись.
Он рассмеялся в трубку.
— Обожаю твой юмор, — я слышала в его голосе улыбку, хотя не видела его лица полностью.
Мне не нужно было смотреть на него, чтобы представить, как уголки его губ приподнимаются, как его глаза становятся теплее. Я знала каждую морщинку вокруг его глаз, каждую линию на его лице. Я могла нарисовать его с закрытыми глазами, и это было бы точно.
— Ты скучал по мне?
— Каждую минуту.
Я спустилась со сцены, и люди расступились, давая мне пройти. Я не смотрела на них — я смотрела на него.
Он уже шёл мне навстречу через толпу.
Через века.
Через Рим, через Флоренцию, через ту ночь, когда вода смывала всё, кроме нас.
Я остановилась. Он остановился в шаге.
— Ты пришёл. Говорил же, что много дел в студии.
— Я обещал всегда быть рядом. Иначе никак.
Я улыбнулась, взяла его за руку, и мы пошли к выходу, оставляя за спиной шум и свет.
Это был конец открытия моей выставки. Но не конец нашей истории. Далеко не конец.
****