- Дурак ты, Воронов, - грустно произносит Ловинс
Не успеваю ничего сказать в ответ: сильный толчок выбивает палубу из-под ног, и я лечу куда-то вниз. Кувырок, мир вертится вокруг и наступает темнота.
Глава 2
Я провалялся в больничной койке целую неделю. Первоначальный диагноз – воспаление легких подтвердился, о чем незамедлительно сообщил доктор Мартинсон:
- Не переживайте, больной, быстро поставим вас на ноги.
И оказался прав, уже на второй день прошла боль в груди, пропала одышка и повышенная потливость. Кашля толком не было, так, чихнул пару раз - в носу зудело, а вот усталость никуда не делась. Сходил до туалета неторопливым шагом - сразу притомился, и тело настойчиво просило вернуться обратно в мягкую постель. А я что, я не против. Отдельная палата, еду привозят на тележке, персонал отзывчивый, разве что неразговорчивый. Один Мартинсон мог позволить себе болтать о разных пустяках, таких как погода за окном, и полезность клетчатки для пищеварительного тракта. Был еще Луи, тот самый пожилой азиат, обожающий искусство во всех его проявлениях, но с ним я сам отказался общаться.
- Обиделись, молодой человек? – скрипучим голосом вопросил он.
- Раньше обижался, - поправил я дока, - сейчас просто не доверяю.
- Позвольте узнать, почему?
- Потому что вы, доктор, вместо того что бы лечить больного, взялись судить, не имея на то ни прав, ни оснований.
- Слишком молоды, чтобы понять, - проскрипел док.
- Понять, что вы не судья и даже не следователь? В вашу компетенцию входит лечить людей, заботиться об их здоровье, а вы с какого-то хрена взялись выносить приговор.
- Я бы попросил выбирать выражения.
- Выбирать? – так хотелось заорать в пустой больничной палате, что мой голос не выдержал и дал петуха. - О, док, поверьте, я тщательно подбираю слова. И термин «хрен» наиболее мягкий из существующих, который могу здесь употребить, - смотрю на морщинистое лицо, на вечный прищур водянистых глаз старика. С трудом сдерживаюсь, дабы не наговорить лишнего. Оно того не стоит, и легче от ругани не станет, точно знаю. Поэтому старательно спокойным голосом договариваю: - не хочу ворошить старое, но одна мысль не покидает меня: что, если бы рядом не оказалось другого врача? Позволили бы мне умереть? Только потому, что кто-то указал пальцем и крикнул: «эй, смотрите, это насильник, ату его»?
Док ничего не ответил на это, молча развернулся и ушел. Больше в палату он не возвращался.
Впрочем, долго скучать одному мне не дали: в гости пожаловали господа дознаватели. Складывалось ощущение, что за дверью выстроилась целая очередь, только и ожидая, когда доктор Мартинсон даст отмашку.
Кого-то интересовал рассказ о событиях на борту, в мельчайших деталях и подробностях. Другой показывал множество фотографии, требуя опознать лица: тысячи людей мелькали на экране планшета, так что рука под конец листать устала. Третий пришел с мини проектором, вывел схему «Хрустальной Принцессы» на белую стену и попросил показать маршрут перемещения. Знать бы его самому. Если в начале еще что-то мог вспомнить, то последние дни пребывания на борту превратились в сплошной кошмар: мешанина из реальности и галлюцинаций, порожденных горячечным бредом. Чего удивляться, если температура тела в момент обнаружения была за сорок, а кровь как никогда приблизилась к точке закипания.
Только товарища со схемой корабля подобные детали мало волновали: он мучал меня остаток дня, потом пришел на следующий, и еще раз, так и захаживал до конца недели. Кроме него были юристы с бумагами о неразглашении, странный дядька похожий на психолога, интересовавшийся переживаниями и мыслями по поводу. Чего мне переживать: лежу в мягкой постели, где вдоволь кормят и поят. Все лучше, чем ползать по бесконечным трубам и держаться на одних печеньках и мыслях о воде.
Последним пришел Хорхе Леши: вечно помятый и, если судить по щетине, толком не спавший четвертые сутки. Рубаха торчит, волосы всклокочены, одни глаза горят живым блеском.
- Почему я не удивлен, - заявил он с порога.
- Наставник, какими судьбами? Снова дверью ошиблись?
Хорхе сел на стул и откинувшись на спинку, вальяжно развалился.
- Во-первых не смешно, - заявил он, - а во-вторых я не твой наставник.
Как так? Видимо, вопрос легко читался на моем лице, поэтому Хорхе счел нужным пояснить:
- Выпуск состоялся несколько дней назад, добро пожаловать в новую семью, детектив.
Перед глазами пробежала целая череда событий из прошлого. Вот я на последнем звонке, стою на импровизированной сцене в школьной столовой и вместе с другими учениками пою грустную песню про учителей и про расставаться пора. Степаныч - директор школы, мужик строгий, но справедливый, жмет руку и требует не посрамить честь школы в «этих институтах». Он последние полгода только об этом и говорил, стоило попасться на глаза в коридоре. Исключительно мне одному, словно на Воронове эта самая честь и держалась.