– Именно! Неужели наш мир – лучший из возможных? – вставил Снеер.
– Прежде всего он гомогенен, однороден с точки зрения условий жизни. А поскольку при этом он – единственный существующий, то невозможно оценить, хорош он или плох. Он таков, каков есть. Нет шкалы сравнения.
– Ты думаешь, лучше добывать пункты, нежели пытаться улучшить мир?
– Трудно сказать, что лучше. Но по своему опыту я знаю, что безопасней одобрять действительность. И наверняка опасно, даже сейчас, много лет спустя, копаться в тех историях, что случились перед Реформой.
– Считаешь, что это опасно?
– Да, сын. То, что ты говорил о факторе страха, может продолжать действовать. Нулевики, правящие миром, по только им понятным соображениям не любят тех, кто хотел бы вникнуть во все механизмы и условия их власти.
Внизу раскинулся океан света – играющий огнями, живущий беспокойной, неустанно пульсирующей жизнью. Более близкие пятна, образующие прямоугольники, разбивались на отдельные точки, и далекие облачка тянулись до самого горизонта, покрывая всю видимую площадь континента. Их пересекали шнуры ярких бусинок, вычерчивающих широкие петли на фоне правильных прямоугольников застройки центра города и выпрямляющихся в радиальные, прямые линии, выбегающие в разные стороны через погруженные в туман отдаленные районы предместий.
Ночная картина агломерации Арголанда, если на нее смотреть со сто двадцать седьмого этажа, неизменно производила на Снеера столь же сильное впечатление, как и раньше, когда родители впервые показали ему тот кусочек мира, в котором ему предстояло прожить всю жизнь. Такое ограничение жизненного пространства – так же, впрочем, как и ограничение времени самой жизни – он воспринял тогда как само собой разумеющееся. Мысль выйти за пределы агломерации была для него тогда – и еще многие годы спустя – игрой фантазии с такой же степенью реальности, как идея «эликсира жизни», гарантирующего человеку возможность переступить предначертанную границу существования во времени.
Лишь позже, когда детское восприятие времени, превращающее десятилетия в бесконечность, уступило место осознанию, что время мчится все быстрее, Снеер начал задумываться над соотношениями размеров пространственно-временного объема, в котором замкнут каждый житель агломерации. Несколько десятков лет жизни в районе радиусом в сорок километров стали казаться каким-то печальным недоразумением. Конечно, он знал все – во всяком случае, так ему казалось – о причинах и целях, ради которых несколько миллионов людей заперли на площади в пять тысяч квадратных километров. Правда, не так уж плохо, если на каждого жителя приходится сто квадратных метров поверхности – принимая во внимание, что такой ценой от этих миллионов отогнали призрак голода. Территории, окружающие агломерацию типа Арголанда, слишком ценны, чтобы их занимать под жилые постройки.
Снееру частенько приходило в голову, что жизненное пространство, в котором ему довелось существовать, весьма напоминает клетку, причем несколько перенаселенную, однако, поскольку такое положение обеспечивало сносные условия быта всем гражданам, трудно было усомниться в правильности выбранного решения, не имея в запасе лучшего.
Сейчас, стоя перед окном галереи обзора на вершине «Башни Арголанда», Снеер снова подумал об агломерации как гигантском загоне, забитом зверями, которых кормят и защищают от неприятностей, но, увы, лишают возможности куда-либо уйти.
Ассоциация с загоном имела еще один аспект, который сейчас, в свете последних событий, проявлялся со всей остротой.
«В состоянии ли звери, находящиеся в загоне, понять намерения загонщиков? Кормят ли нас лишь по доброте, или же мы предназначены для выполнения каких-то неизвестных действий? А может… – Снеер почувствовал спиной неприятный озноб. – Может, мы всего лишь подопытные животные? Может, Арголанд – что-то вроде экспериментального питомника? Или резервации, созданной для какого-то необычного, выродившегося человеческого клана, изолированного от остального нормального мира? Может, мы какая-то боковая, дегенерировавшая ветвь человечества, для которой здесь создали экологическую нишу, гуманно позволили этим квазилюдям существовать, думая, будто они точно такие же, как все остальные на целом свете?»