— Не понял, — изумился Варфаламей. Он повернулся ко мне, как бы приглашая удостовериться в вздорности обвинений Шарика, — Мон ами, о чем вещает эта сумасбродная птица?
Я не ответил — не хватало помимо собственных забот взвалить на плечи еще и цеховые разборки между эмиссарами нечистой силы. Закурив, я откинулся на мягкую спинку дивана и стал с неподдельным интересом следить за продолжением представленья, так сказать, непосредственно из партера.
— Ну что ж, выкатил бочку, откупоривай. Не тяни крысу за хвост, — выдал черт.
— С превеликим удовольствием, — парировал гриф. — Не понимаю, в чем причина неоправданной благосклонности по отношению к этому хмырю, — он ткнул крылом в мою сторону, глаз его блеснул гневом. — За то время, что мы видим его перед собой, Никитин только и делал, что бухал, проматывая наши денежки, давал обещания, которые не выполнял, да и не собирался выполнять. При этом он имеет наглость раскрывать пасть и требовать справедливости, опять же в иллюзорных рамках сомнительных представлений об истинной объективности, в то время как сам не имеет о ней никакого понятия. Да еще и бонусов требует, гнида эдакая. Дуньку обидел почем зря — мученицу, не побоюсь этого слова, библейскую.
— Тут ты, Шарик, переборщил, слово «мученица» в обоих заветах встречается 127 раз, но про Дуньку там ни полсловечка. Впрочем продолжай, я подобного красноречия давненько от тебя не слышал, — черт повернулся ко мне и кивнул в сторону грифа, — Видимо наболело.
— Ты ему на меня не кивай, тоже мне, союзничка нашел. Проси, что хочешь, пока я добрый, — передразнил Шарик черта, подражая интонации, — шиш ему с маслом. Сказали, помрет в указанный срок, значит должен копыта отбросить, и никаких сусликов.
— Ты заблуждаешься, мой пернатый друг, как грибник в чаще. Никто похороны Никитина не отменял и даже не переносил на более поздний срок. Все договоренности остаются в силе. Немного поменялись вводные, только-то и делов.
— Постойте, — не удержался я, — давайте еще раз уточним. Варфаламей сам же сказал, что роман писать не надо, нету во мне таланта, и поэтому он освобождает меня от писательской стези. Или я во что-то не врубился?
— Ты, как всегда, не дослушал, мой ами. Спешишь, непонятно куда. Вознаграждение бывает за труды, за бездействие только всеобщее порицание полагается. Раз одну схиму с тебя сняли, жди другой и не возмущай мой слух торопливыми глупостями. А надлежит тебе за оставшийся срок выяснить, кто отправил к праотцам дружка твоего, Мишку.
— Есть у меня одно подозрение.
— Излагай, не медли. Мы замерли в ожидании, — черт, поднял упавший стул и уселся верхом, положив голову на спинку, всем своим видом напоминая печального клоуна.
— Ты его грохнул. Сначала объявил, что я сдохну, Мишку за каким-то бесом сюда приплел, а потом слетал по-быстрому к нему на квартиру и забил молотком. Все сходится по времени.
— И зачем мне устраивать выкрутасы с перелетами по воздуху? — Как-то даже устало спросил черт.
— Для того, чтобы запутать меня окончательно. Вовлечь в свои сети нечистотные. Не удивлюсь, если ты и пальчики мои где-нибудь оставил в квартире, и их непременно найдут со дня на день.
— Боже, с кем мы связались, — буквально простонал гриф, накрыв крыльями цыплячью голову, — да он просто дурак несусветный.
— Никакой он не дурак, — черт потянулся к столу и гриф по старой памяти обслужил его на один бокал, — У Никитина тактика, выражаясь футбольным языком, нападение от обороны, гони врага по полю от собственных ворот. Только одно ты не учел, мой ами, нет у меня лицензии забирать жизнь человека. Ты меня с Джеймсом Бондом спутал. Покалечить куда ни шло, довести до самоубийства — пожалуйста, но вот так, чтобы чик, ножом по горлу или молотком по затылку, не уполномочен.
— Меня от твоего гуманизма, Варфаламей, на слезы умиления прошибает. Мишку он, видите ли не трогал, зато мне сразу повестку на сборы в мир иной предъявил, без церемоний. Но и тут вроде бы не при делах, в книжке дата смерти пропечатана, а ты лишь проводник, оракул, с тебя и взятки гладки. Тупой исполнитель чужой воли. Не так, скажешь?
— Много будешь знать, скоро состаришься, — черт стал раскачиваться на стуле.
— Очень быстро состаришься, буквально за неделю, — гриф развернул в деталях фразу Варфаламея.
— Один уточняющий вопрос — вы в самом деле считаете, что я в состоянии найти убийцу Мишки, в то время как государственные органы уже девять дней топчутся на месте? Что я вам, Шерлок Холмс на пенсии?
— У тебя мотивация сильнее.
— А как же свобода выбора, о которой ты вещал намедни? — мне действительно стало интересно. — Или окно возможностей уже закрыто?
— Ничуть. Просто видя твое бездействие, я слегка ужесточил условия. Сузил рамки.
— Ладно. Только нет у меня уверенности, что вы не передумаете на полпути и не выставите мне новое невыполнимое задание, например, за три дня выучить язык хинди.
— Могу честное слово дать или побожиться, да ведь ты, мон ами, не поверишь, — черт перестал скрипеть стулом и развел руками с улыбкой.
— Дьяволом поклянись лучше, — мне начал надоедать этот разговор. Я не верил ни единому слову черта.
— Не дьяволохульствуй, сын мой, — укорил гриф, и мне показалось, что он облегченно выдохнул. — Надо скрепить наш договор выпивкой.
— А и правда, — засмеялся черт, — выпьем на посошок, без формальностей.
Гриф быстренько налил в бокалы, заодно шуганув юбилейную муху с банки, опустившую хоботок в жидкость. Я тоже последовал приглашению проказников и наполнил рюмку. На лестнице заскрипели ступени, в комнату заглянул Петруччо, деловитый, при полном параде, в черном костюме, как на похороны, чисто выбритый, бородка ниточкой, с неизменным загаром и улыбкой до ушей. Будто и не пил вчера.
— Здоров, Иван Петров, с кем это ты сейчас беседовал или мне послышалось? — Сапог окинул глазами комнату, задержал взгляд на бильярдном столе. — Банок-то напер у генерала.
Я посмотрел на зеленое поле сукна, черт как ни в чем не бывало обгладывал мясо с косточки, Шарик, стиснув крыльями, наяривал початок вареной кукурузы, муха сидела напротив Варфоломея и смотрела ему в рот. Петька, так же как генерал, не видел моих гостей. Впору было расстроиться, но у меня почему-то отлегло от сердца.
— Ты что, уже уезжаешь? — вместо ответа поинтересовался я.
— Да, старик, пора в Москау, дела, черт бы их побрал. Недоговорили мы с тобой вчера, вечно у нас так — размениваемся по пустякам, а о главном ни слова. Ну, не беда, не последний день живем, помирать пока рановато.
В конце его фразы я мысленно поставил несколько знаков вопроса, подумал и добавил восклицательный знак. Петька подошел к столу, поднял банку к глазам, прочитал название настойки, взвесил в руке и поставил на место, едва не опрокинув стол с закуской, но черт даже ухом не повел, будто в комнате никого, кроме грифа, не было.
— Я звонил Бессонову, — продолжал Петька, подойдя к окну и откинув штору, — пригласил его в ресторан. В ближайшие день-другой встретимся, наведу ему тень на плетень.
— И он не отказался?
— Обижаешь, мне показалось, что он трубку от радости готов слопать. Кстати, — Петруччо полез во внутренний карман пиджака, — я вчера заехал на Митинский рынок по дороге, прикупил там для тебя краденый телефон. Так что пользуйся на здоровье.
— Поощряешь воровство, — укорил я, но телефон взял.
— Воровать нехорошо, — ответил Петруччо безразличным тоном, словно речь шла о том, что надо мыть руки перед едой, — а уж покупать краденое, заранее зная его происхождение — нет более аморального занятия. Но мои нравственные принципы, если ты не забыл, старичок, не распространяется на все общество, ограничиваясь узким кругом друзей.
Он снова полез в карман, достал связку ключей, отцепил пару на отдельном кольце и положил на стол.
— Это ключи от моей квартиры, в которой я иногда работаю, вот адрес, — он достал сложенный вдвое листок бумаги, — охрану я предупредил. Возникнет надобность, не стесняйся, старичок, ключи есть только у меня. Евгения моя в Таиланде, у младшего каникулы, решили отдохнуть. Так что никто тебя там не потревожит, если что.