— Не сказал бы, что гложет. Так, накатывает временами, теребит изредка, — поспешил я уточнить.
— Еще бы, семь месяцев прошло как-никак. Но заноза-то осталась, обиды уже нет, но вопрос — почему? — и есть тот искомый сезам. Ясно, что Кривулин был не биржевой аналитик с Уолт-стрит, не мог предвидеть мировой кризис и последующий крах огромнойфинансовой империи Никитина с шикарным офисом в полуподвале с видом на сугроб, — черт продолжал ерничать, но я навострил уши, чувствуя, как в игре в жмурки, потому что стало теплее. — Что было мотивом? Явно не желание насолить и не нужда в деньгах, иначе бы Кривулин объяснился. Я почему-то уверен, что Никитин поворчал бы для форсу, пофыркал ради понта, но принял аргументы друга. Нет, все было обтяпано демонстративно невежливо, беспардонно неучтиво, по скотски, одним словом.
— Просто-таки неприкрытое свинство, — Дунька утирала платком набежавшую слезу.
— Следовательно, — черт повысил голос, будто проповедовал с амвона, — сумма, эквивалентная двум миллионам в денежном выражении не имела никакого значения, во главу угла была поставлена цель максимально уязвить Никитина, морально унизить его, размазать в собственных или чужих глазах, чего Кривулин и достиг, наблюдая за судорожными телодвижениями друга со стороны с вполне понятным удовлетворением.
— Да ему плевать было на мои переживания, о чем он и сказал в последнем разговоре, послав куда подальше, — возразил я.
— Тогда ты противоречишь сам себе. Ничего же не предвещало такой ход событий?
— Абсолютно, — я невольно вздохнул, вспоминая те дни.
— Ты же сам утверждал, что не бывает мгновенных изменений в человеке, если это не связано со смертельной опасностью, был друг, вдруг хлоп — клоп. Значит, либо Миша твой был подлец изначально и всячески скрывал свою сущность…
— Либо над ним нависла смертельная угроза, которая и осуществилась через полгода, — резюмировала вместо черта крыса.
— Либо, — черт повернулся к Дуньке, постучал ей пальцем по лбу, как бы вбивая в мозги очевидную мысль, — не Никитин был объектом мести, не его Кривулин желал уязвить, предпочитая ранить кого-то другого, может быть близкого ему человека, а наш любезный друг был всего лишь средством, орудием, болваном, с помощью которого расписали неплохую пульку «на интерес». И смерть Кривулина здесь никаким боком.
Дунька, сжав кулачки на груди, смотрела на Варфаламея с восхищением.
— Здесь замешана честь женщины, — прошептала крыса, подняв лапку с зажатым платком.
Неприятно, когда тебя походя считают обычным болваном, куклой, которой вертят все кому ни лень. Выдвинутая Варфаламеем гипотеза страдала изъянами, прямо скажем — шаткая конструкция, но в нее превосходно укладывались и роковая любовь, и порок, и холодная веселость пославшего меня на три буквы рыжего друга, если бы не одно маленькое противоречие — Макар тоже оказался пострадавшим, дав Мишке денег взаймы и не получив их обратно при весьма схожих хамских обстоятельствах. И суммы совпадают до неприличия. Получается странноватая череда мщений, а Мишка явно не тянул на мизантропа.
— Пить, — низким голосом прохрипел очнувшийся Шарик. Мы обернулись. Привязанный пленник смотрел на нас одним измученным глазом, олицетворяя собой весь ужас мира.
Другой глаз грифа был прикрыт подрагивающим веком, мелкие движения которого напоминали морзянку, будто в довесок к словах Шарик посылал нам чрезвычайное сообщение с просьбой о немедленной помощи. Сотрапезники даже не двинулись с места, а открыли широкую дискуссию — каким напитком опохмелять измученную птицу?
Черт отдавал предпочтение коньяку, полагая, что болезнь и лекарство лучше брать из одного флакона, крыса склонялась к вину, как к более легкому напитку, опасаясь, что коньяк может может вывернуть желудок грифа наизнанку.
— А убирать письменный стол дядя Петя будет? — орала на черта Дунька.
— Тетя Евдокия, — веселился Варфаламей.
Я не стал ждать окончания представленья, плеснул минеральной воды, подошел к лампе и надел стопку снизу на клюв грифа. Шарик прикрыл мутные глаза, веки скользнули вниз, он с шумом втянул в себя жидкость. Я подождал полминутки и снова проделал ту же операцию. Наконец гриф громко выдохул, открыл глаза и они приобрели осмысленное выражение. Я наклонился к грифу, приблизил губы плотную к его голове и тихо спросил.
— Какой сегодня день?
— Пасмурный, — с трудом разлепил клюв Шарик.
— За что ты невзлюбил лейтенанта Моро?