Они моментально встрепенулись, как от будильника над ухом, пришли в движение, из чего я заключил, что именно этих слов они и ждали.
— Это признание или покаяние? — тут же поинтересовался черт.
— Не понял.
— Это донос или явка с повинной? — деревянным тоном уточнил гриф, не поворачивая головы.
— Учитывая твой сегодняшний поход к следователю, вынужден признать, что формулировка Ширака, высказанная юридическими терминами, ближе к реалиям за окном. Хотя, в метафизическом значении вопрос подразумевает недвусмысленный выбор между гордыней и смирением, — завел привычную бодягу Варфаламей.
— Это констатация, не более того.
— Никитин ты мой! Констатация чего? — всплеснула руками крыса. Муха взлетела с отворота и, описав круг в воздухе, приземлилась в районе Дунькиного плеча.
— Сами знаете. Вы вчера не дали написать ни строчки, вклинившись нечистой силой в творческий процесс.
— Ты еще скажи, что твоей рукой водил дьявол, а мы посмеемся, — гриф наконец удостоил меня взглядом.
И они действительно засмеялись — то ли над шуткой грифа, то ли надо мной.
— Ладно. Сейчас посмотрим, чьими руками что водило.
Я потянулся мышкой к неназванному файлу, лежащему на рабочем столе, соратники же, влекомые неподдельным интересом, спрыгнули с принтера и упали солдатиками в ряд поперек монитора, свесив головы вниз на экран.
Открытый мною файл поражал снежной белизной. Недоуменными зрителями мы смотрели на чистый лист без текста, как на полотно картины Малевича, в которой неизвестный шутник стер черный квадрат.
Конечно, они в очередной раз провели меня, но я не собирался сдаваться — полез в ящик и достал вчерашний лист, отпечатанный на принтере. В общем-то чертовой троице ничего не стоило слизнуть лиловые буквы и с не виртуального листа, но они по каким-то причинам забыли это сделать. Я предъявил вчерашние экзерсисы сломанного принтера сотоварищам.
— И что это значит, убей меня мышеловка, не понимаю? — Дунька пожала плечами.
Я уже догадался, что проиграл вчистую, но с ослиным упрямством неудачника старателя продолжал разрабатывать пустую породу взамен золотоносной жилы.
— Видишь, что написано — Виновата ли я, что Никитин мне люб? И подпись — Е.К.
— Ну и что? Я всегда там подписываюсь — Евдокия Крыса, — Дунька достала из кармана юбки шелковый платок с ажурным кантом с такими же инициалами, — Варик ставит В.Ч. а гриф соответственно Ш.Г. Но это никак не является доказательством нашей причастности к вышеупомянутому тексту. Что касаемо смысла, то подпишусь под каждым словом, якобы напечатанным от моего имени, ибо люблю тебя, Никитин, больше жизни. Говорю это сейчас и плачу.
Дунька заломила руки в отчаянии неразделенной любви, вытянула их вверх, покачивая ладонями, обращая мольбы в угол потолка, где висела музыкальная колонка. Встревоженная муха снова сорвалась с насиженного места и описала круг над ее головой. Утренний лучик солнца поймал муху в полете и мне показалось, что над крысой возник золотой нимб праведницы, а может терновый венец мученицы, поди разбери. Муха села обратно на кофту и наваждение исчезло.
— Ладно, суслики хреновы, поете вы хором слаженно, краснознаменный ансамбль позавидует, только фальшивите на высоких нотах, — сказал я спокойно, без раздражения и, обращаясь только к Варфаламею, добавил, — Не ты ли утверждал давеча, что попытка засчитывается за результат?
— Ты путаешь рывок с фальстартом, любезнейший, — так же спокойно ответил черт, — Твои игривые потуги попасть пальцем в клавиатуру с закрытыми глазами, не имея в башке ни одной мысли, напоминают ловлю снулой рыбки сачком в домашнем аквариуме вместо рыбалки по утренней зорьке на бурной реке. Кого ты обмануть хочешь, Никитин? Себе ты можешь врать все, что угодно, с нами такой финт не пройдет.
— Где муки творчества, я спрашиваю, — влезла Дунька, моментально преобразившись из мученицы в злобную критикессу, — бессонные ночи, тронутые сединой виски, обкусанные ногти, истоптанные пятки?
— Где лысина и геморрой в конце концов? — закончил список Ширак.
— Шикарный у вас портрет писателя получился. Ходячая медицинская энциклопедия. Лучше уж действительно сдохнуть через десять дней, — сказал я, вставая с кресла, — Поеду, пора мне.
На пороге комнаты увидел в зеркале, как Дунька украдкой перекрестила меня в спину. Тоже мне, православная нечисть.
Когда я открыл дверь в кабинет, Бессонов что-то строчил увлеченно, сидя за массивным письменным столом. Стол более подходил к домашнему интерьеру, даже отдаленно не напоминая казенный инвентарь. Не отрываясь от письма, следователь кивком головы предложил войти, жестом руки указал на стул, при этом не вымолвил ни слова — ни здрасьте тебе, ни присаживайтесь. Я конечно не предполагал, что он бросится мне навстречу и заключит в дружеские объятья, но мог бы встать из-за стола и поздороваться за руку, как никак я еще добропорядочный гражданин своем страны, не пораженный в правах. Впрочем, оно и к лучшему, переведу дух, осмотрюсь, привыкну к незнакомой обстановке.