— Кто это? — чуть успокоившись, спросил Сергей Поликарпович.
— Ах, это? Это мой бестиарий, — я откинулся на стуле и закурил.
— Простите кто, не расслышал?
— Бес-ти-а-рий, — по слогам повторил сверху Варфаламей.
— В зоопарке был? — раздался скрипучий голос грифа.
Вопрос задали непосредственно Бессонову, он так же осторожно оседлал стул и развернулся вполоборота к шкафу, стараясь держать меня в поле зрения.
— Был. Ходил прошлым летом с племянником. — к Поликарпычу постепенно возвращалось самообладание.
— Серпентарий видел?
— Видел.
— Прикинь, аспиды земноводные, твари ползучие, гады ядовитые — сущие ангелы по сравнению с нами. Значит так, любезный, — подвел итог черт, — Никитин друга не убивал…
— Мы и на суде это подтвердим, — влезла Дунька, — на библии поклянемся.
— …ты сейчас подпишешь Никитину повестку, отпустишь с миром и забудешь, как его зовут, — перечислял порядок действий черт, загибая пальцы свободной руки донышком бутылки, — А за это мы тебя не тронем.
— И бестиарий тебя не отправит в колумбарий, — уточнила в рифму крыса. Видимо ей понравился ритм, что она добавила философски, — В конце всех историй — санаторий или лепрозорий.
— Извините, не могу, — Бессонов вроде извинялся, но в голосе звучал жестко, — не имею права. У меня нет доказательств невиновности Никитина, у него нет алиби.
— Вот тебе доказательства — гаркнул Варфаламей и запустил бутылкой в следователя.
Снайперским ударом он попал ровно в темечко Поликарпычу, и в ту же секунду голова Бессонова окрасилась красным. Кровь, смешавшись с шампанским, пузырилась, шипела, будто свежую рану залили перекисью водорода. Воспользовавшись замешательством, бестиарий в полном составе свалился, просто таки рухнул на Бессонова сверху — гриф долбил клювом его затылок, черт выворачивал руки, а крыса плевала в глаза и пыталась откусить несчастному следователю нос. Я сидел на стуле, открыв рот с прилипшей к нижней губе сигаретой.
— Чего застыл, дуй отсюда, — прошипел гриф, не отрываясь от беспомощного следователя.
— У него мой паспорт и повестка, — ответил я, выходя из ступора.
— Сей момент, — откликнулся черт.
Хаотичное избиение Бессонова приобрело целенаправленный характер, крыса схватила авторучку, вставила ее в пальцы следователя, черт кедой подтянул повестку и, оседлав трепыхающуюся руку, вывел подпись на бумаге. Вложил листок в паспорт и кинул через стол.
— Вали и побыстрее.
Что я и сделал. Рванув к дверям, услышал грохот за спиной, звон разбившегося стекла и понял, что графин с лампой пали смертью храбрых на поле битвы темных сил зла с органами российского правопорядка. Не стал оборачиваться, тем более, что в это время в комнате погас свет. Выскочив из кабинета, спустился на первый этаж, прошел длинным коридором, стараясь не смотреть в глаза встречным, сунул повестку дежурному и вышел вон. На автомате я дошел до машины, завел зажигание, врубив первую передачу, медленно вырулил на улицу и тут понял, что ехать мне решительно некуда. Притормозил у обочины и уже в полной мере осознал весь ужас своего положения.
Просидев минут пять в ступоре, я снова вырулил на проезжую часть и медленно поехал прочь от очага моих несчастий. Воспользовавшись красным светом на перекрестке, я выключил мобильник и вынул из него симкарту, дескать, хрен вы меня быстро вычислите, кино мы смотрим, грамотные, в курсе, что почем. Но уже к следующему светофору, понял, что поторопился — ни одного телефона я не знал по памяти, даже номер домашнего городского вспоминался с трудом, путаясь в последних двух цифрах, то ли четырнадцать, то ли тридцать семь. Мне следовало припарковаться в неприметном закоулке, вставить симку обратно и переписать номера на бумагу, затем найти телефонную будку и звонить кому угодно с криками о помощи. Вот только кому? Жену я отмел сразу, Таньку тоже, Макар уже вышел из доверия враньем о деньгах, последним был Сапог, именно на Петруччо я остановил выбор, тот по крайней мере любое известие встретит без паники и с улыбкой. Я свернул в первый попавшийся двор и остановился. Ни ручки, ни блокнота у меня не было и я полез в бардачок в надежде отыскать там клочок бумаги, да хоть грифель от карандаша. В это время на капот сверху что- то рухнуло, словно местный забулдыга швырнул с балкона картофелину или яблоко, но звук был троекратный, дробный и более глуховатый. Подняв глаза, я увидел моих бармалеев, чрезвычайно довольных, хотя и изрядно помятых. Они стояли на капоте и стучали в лобовое стекло, кто чем — черт кедой, зажатой в руке, гриф клювом, а крыса, растопыренной пятерней одной лапки ухала в стекло, другой же делала круговые движения, показывая, чтобы я опустил боковое окно машины.