– Сейчас всё будет сделано, Михаил Михайлович.
Но «сейчас» оказалось чисто «русским»: пока четверым англичанам, направлявшимся к нам в СССР по каким-то, неизвестным нам, делам, предложили посидеть в столовой. Это была неприятная картина. Я ещё раз обратился к капитану с просьбой поскорее устроить командированных. Мы все старались загладить нерасторопность и непредусмотрительность, объясняя это тем, что на ледоколе ремонт, что поздно пришло распоряжение и прочим враньём.
В конце концов ледокол доставил нас в Архангельск. Так же, как и мы, англичане несколько дней ждали возможности вылететь в Москву. Наконец нам (лётному составу) была предоставлена возможность долететь на Ли-2 до одного из аэродромов дальней авиации. Там пришлось пробыть ещё сутки. Как в Архангельске, так и на этом аэродроме, мы были приятно поражены удивительным спокойствием людей, как бы привыкших к такой обстановке. Полное впечатление мирного времени. На аэродроме, в столовой генералы перед обедом выпивали по сто грамм водки и так сытно кушали, что некоторых своих знакомых я нашёл даже поправившимися.
Я горел нетерпением поскорее попасть на фронт и поэтому торопил командира дивизии поскорее переправить нас в Москву.
* * *
Было 1 декабря 1941 года, когда мы, наконец, прибыли в Москву и остановились в Наркомате авиационной промышленности.
Я тут же позвонил в секретариат Командующего ВВС с просьбой принять меня для назначения и прохождения дальнейшей службы. Ответ был: «Завтра». После такого ответа я был свободен 24 часа, которые нужно было чем-то заполнить. По телефону я нашёл лишь своего зама И.М.Гиллера, который был очень привязан ко мне и любил меня. Он немедленно примчался и, конечно, хотел и дальше работать со мной, где бы я ни был. Это был человек, который не мог существовать на свете без кипучего дела. Со мной оставались Юмашев и Байдуков.
Тут я вспомнил, что, отправляясь в США, оставил в Москве свою собаку, сеттера Дину, одной женщине по фамилии Амелунг – страстной любительнице борзых. Ей я оставил Дину потому, что она понимала собак лучше, чем иногда можно понять некоторых людей. Конечно, я немедленно отправился к ней и был встречен Диной с такой радостью, которую могут оценить и понять далеко не все люди. Эта искренность далеко не всем нравится, как ни странно. Поблагодарив хозяйку, которая была в восторге от Дины, от её ума, деликатности, послушания и т.п., я взял собаку с собой в Наркомат. Там положил ей коврик и сказал, что это – её место. Этого было достаточно, без всяких напоминаний.
Утром, когда я проснулся и посмотрел на Дину, а она – на меня, я сразу понял, что она давно ждёт момента, когда я открою глаза. Но она прекрасно знала, что не имеет права покинуть своего места. Если бы кто увидел её взгляд, моливший о разрешении подбежать ко мне с лаской, то, я уверен, он не выдержал бы, а, главное, понял бы, что нельзя было не сказать ей: «Ну иди ко мне, моя красавица». Она сорвалась с места и тут уж никто не смог бы усомниться в её радости: ведь её «божество» к ней расположено, одобряет и разделяет с ней её чувства.
В Наркомате с первого дня она почувствовала себя хозяйкой дома. Когда пришёл почтальон, я тут же его предупредил, что выходить нужно только вместе со мной.
Дина была сеттер-лаверак. Знатокам этим много сказано. Но у неё была особенность в поведении, которая совершенно не свойственна этой породе. Она всех встречала с лаской, но уйти можно было только в присутствии хозяина дома. Иначе Дина мгновенно хватала уходящего около двери, преимущественно за шею. Причём этому её никто не учил. У Дины аж глаза горели, когда чужой человек выходил через дверь!
Когда я её приобрёл, вытащив из ужасных условий, ей был один год, но она уже была блестяще дрессирована и воспитана. Как-то у меня дома собрались знатоки. Диночку водили по большой комнате на поводке, рассматривали, гладили, ласкали: она всё принимала с вежливостью и оживлённостью, как и подобает хорошей «хозяйке» дома. Но когда все начали прощаться и направились к двери, то, несмотря на моё предупреждение, она чуть было не схватила одного из гостей за ногу. От кого в ней была такая наследственность, так и не удалось выяснить. Это было чудо обаяния, ума и красоты – зверь, которого нельзя забыть.
Чтобы понять это моё чувство, нужно общаться с животными. И начать это общение нужно в детстве. Оно помогает пониманию преданности и приносит удовлетворение многообразием проявлений.
* * *
«Завтраки» с приёмом продолжались уже несколько дней, и я решил позвонить А.Н.Поскрёбышеву (Поскрёбышев Александр Николаевич (1891-1965) – генерал-лейтенант госбезопасности, заведующий канцелярией И.В.Сталина.) . Я рассуждал так: раз нас посылал в Америку Сталин, так как без него никто не принимал решения о подобных командировках, то и доложить нужно ему. Поэтому я попросил Поскрёбышева:
– Сообщите, пожалуйста, товарищу Сталину, что мне хотелось бы доложить ему о результатах командировки в Америку и получить назначение на фронт.
– Хорошо, – ответил Поскрёбышев, – я сейчас доложу.
И я услышал в трубке:
– У телефона – Сталин.
Это было настолько неожиданно, что я даже не помню, как поздоровался.
– Хотелось бы доложить о командировке и получить скорее назначение. Три дня не могу этого добиться.
– Хорошо, приходите к 13 часам.
Я прибыл в Кремль и тут же был принят.
– Ну, что касается Америки, то меня это не интересует, а вот какое Вы хотите назначение? – сказал Сталин.
– Выше командира авиадивизии, пока нет опыта, взяться не могу.
– Ну что ж, хорошо. 31-я смешанная авиадивизия на Калининском фронте, устраивает?
– Так точно, устраивает.
– Хорошо.
Это назначение состоялось 7 декабря. Сталин, как я заметил, был доволен. Его желание, чтобы я был в военной авиации, было удовлетворено. Я вспомнил его слова: «А всё-таки я Вас заберу в военную авиацию».
Во время разговора Сталин неизменно спокойно прохаживался по комнате, покуривая трубку. Я был поражён его спокойствием. Я видел перед собой человека, который держался совершенно так же, как и в мирное время. А ведь время было очень тяжёлое. Враг был под Москвой в каких-нибудь 30 километрах, а местами – и ближе.
ФРОНТ
Я прибыл в 31-ю смешанную авиадивизию в тот же день и застал её в готовности к передислокации в Будово, большую деревню по Ленинградскому шоссе, недалеко от Торжка. Там была возможность хорошей маскировки как для бомбардировщиков Пе-2, так и для истребителей Як-1, которыми была укомплектована дивизия. Интенсивной боевой работы в тот момент не было, но боевые действия всё же продолжались. Противник был отброшен от Калинина к Ржеву.
Я прибыл к начальнику штаба ВВС Калининского фронта Николаю Павловичу Дагаеву и доложил о приёме и передислокации дивизии.
В Н.П.Дагаеве я нашёл образцового во всех отношениях военного человека. Теперь, по прошествии многих лет, многое изменилось. Но Николай Павлович всегда оставался образцом исполнительности, неиссякаемого трудолюбия, аккуратности, выдержки и поразительного внимания к людям. Вспоминается его маленькая красненькая записная книжечка. Она, видимо, помогала ему ничего не забывать. И он действительно никогда ничего не забывал, и красненькая книжечка существовала всегда при нём до последних дней его жизни. Но я не сомневаюсь, что Николай Павлович и без этой книжечки не забывал то, что нужно. Никаких слов у меня не хватит, чтобы описать все его достоинства. Это был человек удивительного обаяния, многогранно одарённый, любящий искусство, всё успевающий… Трудно преподнести читателю психологический портрет человека, в котором могли уживаться столь редко встречающиеся сочетания положительных качеств.
Познать человека, как известно, можно лишь после длительного общения с ним в различных условиях. С Дагаевым я познакомился на фронте, когда он, будучи начальником штаба ВВС Калининского фронта, ставил мне, как командиру авиадивизии, боевую задачу. После хорошо и точно выполненного задания он давал краткую положительную оценку. А дальше обязательно следовало: «Но…» и шло перечисление того, на что в следующий раз необходимо обратить внимание, чтобы выполнение было ещё лучше. И так всегда.
Но вернусь к своему появлению в дивизии. Я получил несколько заданий, которые плохо согласовывались с действиями других родов войск. Получалось, что мы работаем невпопад и не приносим такой пользы, какую могли бы принести при взаимодействии. Кроме того, в дивизии не было ремонтных средств: матчасть выходила из строя, а возможности для её восстановления не было.
В дивизию я вызвал несколько лётчиков-испытателей из ЛИИ для приобретения боевого опыта. Среди них были истребители и бомбардировщики. Истребительным полком командовал А.Б.Юмашев, а бомбардировочным – Г.Ф.Байдуков.
В то время под Ржевом попал в окружение наш кавалерийский корпус. Он был в очень тяжёлом положении. Немцы его бомбили, а наши истребители ничем не могли ему помочь, так как не хватало радиуса действия. Командующий ВВС фронта требовал, чтобы мы посадили истребителей на рыхлый снег в расположении корпуса и действовали оттуда. Горючего там не было, механиков туда перебросить было нельзя. Да, кроме того, и взлетать со снежной целины, когда противник уже над головой, было бы поздно. Угроз и «обещаний» было предостаточно. Но толку, конечно, не вышло никакого. Юмашев с большим риском для себя проделал большую работу по организации помощи корпусу, но условия абсолютно не позволили достичь сколько-нибудь заметного эффекта.
Однажды Юмашеву пришлось возглавить группу из пяти лётчиков для доставки секретного пакета командиру кавалерийского корпуса. Лётчик Иванов должен был сесть на рыхлый снег, где его ожидали специальные люди. Самолёт был на лыжах, поэтому скорость его снизилась на 40 км/час по сравнению с обычным самолётом с убирающимся шасси. Иванов приземлился в тылу врага на неподготовленном аэродроме (точнее – просто на заснеженной поляне), передал этот пакет и принял от кавалеристов другой. Когда он взлетел, вся группа направилась на свой аэродром. Погода была плохая. На обратном пути их атаковали Ме-109. Один из наших лётчиков был сбит. Юмашев и остальные, в том числе и Иванов с пакетом, благополучно вернулись. Приказ был выполнен в тяжёлых условиях. Однако начальство «сверху» никак на это не среагировало. А случай, безусловно, заслуживал иной оценки. Позже командир кавалерийского корпуса был вывезен на По-2.
Помню, как на одну из разведок переднего края под Ржевом в компании истребителей – лётчиков-испытателей я летел с Б.С.Вахмистровым и был внезапно атакован немецким истребителем с очень, видимо, большой высоты, так как его никто не заметил. К счастью, у нас обошлось без потерь, а немец ушёл, пикируя…
За мою бытность командиром авиадивизии было два интересных эпизода.
Аэродром Будово был большим по размерам, с укатанными снежными дорожками. Однажды, возвращаясь с боевого задания, один из лётчиков-бомбардировщиков, обычно хорошо выполняющий боевые задания, зашёл на посадку и… вместо того, чтобы сесть на укатанную дорожку, обсаженную с двух сторон еловыми ветками, сел значительно правее дорожки прямо в сугроб. Конечно, последовал «полный капот» (т.е. самолёт перевернулся). Ни сам лётчик, ни кто другой не мог объяснить причины такого «затмения» сознания. Есть только версии. Во время выполнения боевого задания его ведомый был сбит немецкой зениткой. Мне думается, что это и повлияло на ведущего. Я остановился на этом случае потому, что меня всегда интересовала психологическая сторона работы лётчика.
Второй интересный случай произошёл на этом же аэродроме. Истребители и бомбардировщики были выведены на линейку на краю аэродрома для выполнения боевого задания. Осталось ждать сигнала: «Все по самолётам!». Высота облачности была не более 200 метров. Я ехал на машине вдоль самолётов и вдруг увидел, как лётный состав, находящийся возле самолётов, с необычайной проворностью бросается под самолёты. Я остановил машину, открыл дверцу и увидел, как «Юнкерс-88» начинает разворачиваться над серединой аэродрома, собираясь обстрелять наши самолёты. Но в этот момент он получил с земли очередь из крупнокалиберного пулемёта. Видимо, пули попали в баллон с кислородом, так как «Юнкерс» взорвался и у него отвалился хвост. Самолёт беспорядочно упал с высоты 50 метров. Это был тот самый «Юнкерс-88», который как-то подбил наш По-2 в километрах тридцати от аэродрома. Все три члена экипажа «Юнкерса» погибли при падении самолёта. Пример самообладания пулемётчика!
Ещё один, курьёзный, случай. Один из наших штурмовиков летел с ремонтной базы в Калинине к себе в часть, расположенную на западе от Торжка. Когда он долетел до Торжка, то вместо того, чтобы лететь по дороге на запад, он перепутал дороги и полетел на Ржев, который в это время был занят немцами. Перелетев фронт, он вышел прямо на аэродром, расположенный прямо рядом с городом. Летел он на высоте всего 250-300 метров. Когда лётчик и штурман увидели, что на аэродроме стоят самолёты с фашистскими свастиками на крыльях, и немцы, как тараканы, прячутся под самолёты, они опомнились и развернулись, чтобы поскорее удрать домой. Никто не успел даже выстрелить по ним, и они, перелетев снова фронт, долетели до Торжка, разобрались в ориентировке и благополучно прилетели в свою часть.
Все эти случаи на фронте я описываю как воспоминания, а не разбор боевых действий.
Получив опыт в дивизии, я не был удовлетворён согласованностью действий между различными родами оружия, о чём я уже упоминал выше, и написал об этом Сталину. На другой день я получил приказание немедленно прибыть в Москву. По прибытии в Кремль (13 февраля 1942 года.) , я доложил Сталину свои впечатления и соображения об организации и использовании авиации в боевой обстановке. Сталин выслушал меня и сказал: