— Не погубите, ваше превосходительство! Первый раз такая оплошка приключилась, ей-богу!
— Зачем же вас, милейший, губить! Я, братец, про сюрприз говорю, а вы «не погубите»... Меня поблагодарить следует...
Недохляев вышел на улицу, не видя белого света, и чуть не захлебнулся от жгучего прилива все той же темной, с дурным запахом волны. Единственно, что его как-то успокаивало, что наконец-то окончились муки, и судьба не сведет его больше с этим оборотнем.
Вернувшись из Праги, Никанор Васильевич Недохляев помер. Доконал его «сюрприз» ротмистра Галицына, зачитанный ему по возвращении. Он как-то сразу занемог и, помучившись пару месяцев в доме вдовы купца первой гильдии Терехова, в скучном и темном Зачатьевском переулке, тихо отошел в незнакомый ему мир.
III. ПИСЬМА И ДНЕВНИКИ МАРИИ ЯКОВЛЕВНЫ
3амечено, что любовь, доброта — язык людей, на котором могут говорить даже немые, а глухие могут слышать.
«Добро — не наука, оно действие», — заметил Р. Роллан.
В изобразительном искусстве есть портреты, остановившие это счастливое мгновение, когда добро проявляет себя действием, правдой. И люди на этих портретах не просто «как живые»...
У Веласкеса был девиз: «Писать только правду!» Такой правдой стал портрет папы Иннокентия Х.
Посмотрев свой портрет, папа Иннокентий Х сумрачно произнес: «Это слишком правдиво».
Современники говорили: «Это выше живописи».
Вот к таким художникам и принадлежал Валентин Александрович Серов, а его портрет М. Я. Симонович-Львовой — «Девушка, освещенная солнцем» — «...выше живописи».
Что нам известно? Известно, что Федор Иванович Шаляпин делал заметки, которые потом стали воспоминаниями о Серове, когда Валентин Александрович работал над его портретом.
«С виду это был человек суровый и сухой, — пишет Ф. И. Шаляпин. — Я даже сначала побаивался его, но вскоре узнал, что он юморист, весельчак и крайне правдивое существо. Он умел сказать и резкость, но за нею всегда чувствовалось все-таки хорошее отношение к человеку. Однажды он рассказывал о лихачах, стоящих у Страстного монастыря. Я был изумлен, видя, как этот коренастый человек, сидя на стуле в комнате, верно и точно изобразил извозчика на козлах... великолепно передал он слова его:
— Прокатитесь? Шесть рубликов‑с!
Другой раз, показывая Коровину свои этюды — плетень и ветлы, — он указал на веер каких-то серых пятен и пожаловался:
— Не вышла, черт возьми, у меня эта штука! Хотелось изобразить воробьев, которые, знаешь, сразу поднялись с места... фррр!
Он сделал всеми пальцами странный жест, и я сразу понял, что на картине «эта штука» действительно не вышла у него. Серов мастерски изображал жестами и коротенькими словами целые картины».
Портрет Ф. И. Шаляпина Валентин Александрович закончил в 1905 году, а расстались они друг с другом в 1910 после случая в Мариинском театре.
Давали оперу «Борис Годунов», в театре присутствовал Николай II, так вот во время исполнения гимна Шаляпин встал на колени перед ложей, в которой находился царь. Потом уже Шаляпин объяснял это тем, что это был артистический подъем, а не прилив верноподданнических чувств.
Этот поступок друга ошеломил Серова, и он пишет резкое письмо Шаляпину. Больше они никогда не встречались.
Рассказывают, что Шаляпин в 1911 году в Париже увидел Серова в театре, в партере. Ему безумно захотелось подойти к Валентину Александровичу и попытаться вернуть их прежнюю дружбу и любовь друг к другу. Но он так и не смог этого сделать... Более того, боясь случайно встретить Серова в фойе, Шаляпин поднялся на верхний ярус и просидел там до конца спектакля.
О характере В. А. Серова можно судить по двум характерным зарисовкам.
Как-то раз Репин, произнеся страстную, бурную речь, закончил ее так: «Серов сказал бы: «Хм, хм», и в этих «хм», «хм» было бы больше смысла, чем во всех сказанных мною сейчас словах».
А Всеволод Саввич Мамонтов, сын Саввы Ивановича, вспоминает сцену между двумя друзьями — Серовым и Коровиным.
В 1907 году от всех служащих казенных учреждений отбирали подписку — обязательно не состоять членом противоправительственных политических партий. А Серов и Коровин в то время были профессорами Московской школы живописи, ваяния и зодчества, где им и было предложено дать эту подписку.
Валентин Александрович наотрез отказался сделать это.
«Ну, Тоша, милый! Голубчик! — умолял его Коровин. — Ну, не ходи в пасть ко льву — подпиши ты эту прокламацию. Черт с ней! Ну, что тебе стоит. Подмахни, не упрямься!»