М. Я. Симонович-Львова к Н. Я. Симонович-Ефимовой.
1938 г. «...Один наш знакомый художник, ученик Серова, Роберт Рафаилович Фальк, поехал в Москву. Я дала ему четыре рисунка Тоши, которые он должен отдать в дар Третьяковской галерее. Я ему дала соответствующее письмо и просила его пойти с тобой вместе. Там находится: 1 — портрет мамы, 2 — мой портрет, 14 лет, 3 — другой мой портрет, 15 лет. 4 — пейзажи Яссок, Псковская губерния. Фальк вам расскажет, конечно, как рекомендовал реставрировать мой портрет Серова, который я предназначаю для Третьяковской галереи. Он был очень занят перед отъездом. Буду очень рада, если вы сможете как-нибудь облегчить ему, не говорю — жизнь, но приезд.
Наклонный столик Серова едет тоже в Москву, чтобы быть переданным впоследствии куда следует. А дала его пользоваться Фальку с таким условием, он его упаковал в ящик и везет. Я этому очень рада, а мольберт, на котором Серов работал, пропал, его украли у Фалька, иначе он тоже бы приехал к вам. «...» Затем желаю вам, всей семье счастливого Нового года. Пиши, а то чувствую себя очень одинокой, мне интересно все, чем вы заняты».
1943, июнь. Мне 78, но живу еще, хотя чувствую, что кончина здесь, близко, сторожит удобный момент. Самое большое мое желание: это приехать в Россию, если не пожить, то по крайней мере взглянуть на всех понимающих меня и... умереть среди вас, чтобы и похоронили по русскому обычаю, и лежать в своей земле.
1944, май. Через месяц мне 80 лет. Русские молодцы, эти победы над немцами придают силу всем людям и надежду освободиться от ненавистного ига.
1944, 3 июня. Сижу в своей вышке одна, слушаю радио, сердце наполняется радостью, когда слышу известия об удачных сражениях русских. Всем своим нутром я в России и живу только этим. Удастся ли туда попасть? Бросить детей? Что же, когда здесь это не жизнь, это ломка. Что-то непонятное относительно чувств! Все пути к Парижу отрезаны, ждут голода. Рисую соседку по квартире, молодую венгерку, и, к удивлению, надеюсь довести до конца.
1944, 10 августа. Мое последнее желание — приехать в Россию. Мое желание и убеждение: так как Серов — художник русский, то произведения его принадлежат русским, родине. Поэтому очень прошу моего сына Андрея сделать необходимые распоряжения и принести в дар Третьяковской галерее мой портрет, который пока находится у него.
1944, 24 августа. Пришли! Пришли! Пришли! Флаги! Ну и стрельбу затеяли немцы, все уши протрещали, и, если бы не Толстой, которого я перечитываю, не вынесла бы этого шума, бомбы и митральезы все зараз против моего окна. Танки стояли на улице, и пушки тут же на тротуаре. Толпа народа праздничная, веселая, окружила все танки, женщины влезали на них и подавали питье. Колокола всех церквей звонили, вдали пускали ракеты, на площади Нотр Дам после колокола рявкнули Марсельезу, вся площадь и все окружающие улицы. Незабываемо!
Франция свободна!!!
Мой французский флаг развевается из моего окна. Сегодня сделаю русский. В толпе слыхала, как говорили, что русских флагов мало, а русские так помогли!
1944, 28 августа. Вчера был большой праздник, шествие по Елисейским полям, весь Париж был там, и вдруг немцы предательски бомбардировали, а ночью уже другая бомбардировка со страшной силой разразилась. Сирены опять подали свой зычный вой!
Закончила русский флаг, он красуется в окне, делаю другие для желающих.
1945, 9 мая. Вот и дожили наконец до окончания войны. Немцы капитулировали. Вчера был незабываемый день. Яркое солнце, все в движении. Все ждут обещанных сирен, пушек, национальных гимнов всех стран! На улицах незнакомые люди целуются, обнимаются. Меня обнимал матрос!! Музыка, радио, процессии, флаги.
1954. Париж, среда, июль. Погода отчаянная, рябина волнуется за окном. Мои дорогие, пишу вам с койки психиатрического госпиталя св. Анны, где директором был «...» Соломон Константинович и куда, в его память, меня взяли теперь бесплатно. Видите: как ничего доброе не пропадает. Мне здесь хорошо, за мной смотрят, кормят. «...» Смотрю в окно, ветер колышет ветви деревьев, и листья бьют по стеклу, неприветливо. Но я не унываю, надеюсь обрести хорошее настроение духа, не хныкать, а твердо принимать удары судьбы. Я хорошо прожила 90 лет — это могу теперь подтвердить в конце жизни. Прощайте, мои родные, не знаю, когда свидимся, может быть, никогда. Тогда простите, если как-нибудь нечаянно вас обидела».
Как рассказывает племянник Марии Яковлевны — Адриан Иванович Ефимов, — в 1955 году И. С. Ефимов получил письмо от сына Марии Яковлевны, написанное по-французски, на бланке «Доктор А. Львов, Институт Пастера».