Это была последняя корреспонденция господина Рынина Т. А., опубликованная в журнале.
Перелистав все журналы, хранящиеся в Ленинской библиотеке, я нигде больше не встретил этого имени.
Собственный корреспондент иллюстрированного научно-популярного и спортивного журнала «Вестник воздухоплавания» господин Рынин Т. А. в Россию не вернулся.
Покинув Россию, Терентий почувствовал себя отрезанным от жизни. Нет, жизнь бурлила вокруг, поражая яркостью красок, многоголосьем, удивляла его всем, как когда-то публику в «Гран-кафе» удивляли первые публичные киносеансы братьев Люмьер. Все происходило как бы на экране, а он был только зрителем. Он был вне этой жизни: то, что когда-то было его судьбой, осталось там, в России, откуда он уехал, а то, что он нашел в Париже, не было его жизнью.
Но прежняя жизнь нет-нет да и напоминала о себе, то невыносимой, как бессонница, тоской, а то и горьким фарсом. Как-то раз в Булонском лесу его бесцеремонно остановил странный господин с бегающими глазами и сипло, дыша перегаром, представился:
— Ротмистр Галицын. Вам это ничего не говорит?
— Ровным счетом ничего.
— Вот ведь как... — разочарованно протянул ротмистр. — Удивлены? Следил за вашей судьбой! Любопытствовал, так сказать...
— Зачем это вам было нужно? — спросил Терентий.
— Ошибочка вышла, извинения просим. Не за того приняли. Борода ваша — а ля натурель — подвела. От Российского товарищества воздухоплавания в одиннадцатом годе в Сибирь передвижную выставку возили?
— Возил, но что вам до этого?
— Я говорю, ошибочка вышла. А в Праге в двенадцатом годе были?
— Был, проездом в Париж.
— Знаем, знаем. Потом скрылись.
— Да почему скрылся-то? Я ведь был командирован в Париж на открытие Воздухоплавательного Салона.
— Вот в Праге наш сотрудник вас и потерял.
— Ах, вот в чем дело! Сейчас, сейчас вспомню... «Петух»?! Так, кажется, звали его?
— Вот именно, «Петух»-с. А в Москве у кого изволили останавливаться?
— А это вам зачем? — возмутился Терентий.
— А затем, что была там явочка подпольная, оружие прятали‑с.
— Сейчас-то что об этом говорить? Да, кстати, ротмистр, Август Петрович пострадал, выходит? — спохватился Терентий.
— Дружок ваш, господин Рынин, по нашему департаменту дважды проходил‑с, но все как-то вывернуться ему удавалось. А жаль... В Сибири ему самое место.
— Все старым живете, ротмистр? А в России новая жизнь, там вас и не вспоминают.
— Старем-с, старем-с... Сейчас-то вспоминать незачем, в этом вы правы, а вот тогда вы нам все карты спутали. К вам хвостик прицепили, а главная рыбка и уплыла.
— И слава богу, — порадовался Терентий.
— Вы-то чего тут осели-с? — поинтересовался ротмистр.
— Вот это уж мое дело, — развел руками Терентий.
— Россия-то ваша крылата стала, но без вас, без вас, господин Рынин.
— И это знаете? — удивился Терентий.
— А как же! Читали-с, читали-с. И про мужичков сиволапых читали‑с, как вы их из беды изволяли, в Россию помогали выехать... Вот они и взашей, взашей таких, как вы. А сами-то в снега наши белые назад вернуться не захотели... Влезли вы в большое дерьмо, господин Рынин.
— Подите к черту, ротмистр, не вашего ума дело, — разозлился Терентий.
— Не нашего, не нашего, господин любезный. И тут ведь ни к одному из бережков не пристали. Так сказать, на мосту Менял стоите, который так любите посещать, а мосток-то ваш ни один из берегов не соединяет. Так вот вам там и стоять до конца дней своих... Разрешите попрощаться, — и человек, с которым Терентию никогда не доводилось встречаться, медленно, шаркая ногами, пошел прочь.
«...На мосту Менял...» — часто повторял он слова ротмистра, слыша, как на улочки ночного Монмартра выплескивается:
«...На мосту Менял...» — повторил он в двадцать седьмом, когда весь трудовой народ Парижа вышел на улицы с требованием отменить смертную казнь Сакко и Ванцетти. Его не было среди них... Он знал, что если встанет рядом, его просто выкинут из Франции. На следующее утро, 24 августа, он видел разбитые чугунные решетки, обломки мраморных столиков, разбитые стекла ресторанов Покарди, где раз в неделю позволял себе обедать.
Назойливая, как осенняя муха, двухмиллионная русская эмиграция очень скоро надоела Парижу. Один за другим стали закрываться русские рестораны, газеты перестали печатать русские новости, пропал интерес ко всему русскому, а с ним и интерес к тем, кто бежал из России.
Ротмистр оказался прав: он стоял на мосту, не соединяющем ни один из берегов... Не примкнув к эмиграции, он не нашел пути вернуться назад...