— Пугай свою кобылу! — гремит кто-то, прочищая голос.
— Во-та, во-та! — причитают в ряду. — Купи веник и маши кобыле под хвостом для воздуху!
— Ща слезу — добродушно стращает борода.
Покричали и смолкли все разом, ожидая первого пассажира с прибывшего поезда.
И вот в дверях вокзала появлялся первый пассажир, за ним другой, третий, и площадь оживала шумным разноголосьем:
— Эй, барин, меня найми! Пошли всех остальных, господин хороший, куда сам не ходишь! Мой мерин овсом кормлен, водой поен, не идет — бежит, а бежит — земля дрожит!
— Меня бери, меня! Привезу аккуратненько туда, куда укажешь! О деньгах и говорить не будем: дашь на троих с закуской — домчим так, что и не заметишь!
— Ай-ак! Иван Иваныч, чего мимо-то идешь? Видать, харчи дешевы стали — рыло сростил! — подал голос Кузьма.
— Покричи, Кузьма, покричи! Сядешь в кутузку — научишься язык за зубами держать.
— Прощения просим, Иван Иваныч! По глупости нашумел, ты, господин хороший, как и мы, на службе служишь. Мы — коня бьем, ты — ноги. Бери меня, если за кем бежать вышел, ей-богу, не упустим!
— Тогда постой, Кузьма, а я похожу, посмотрю. Если надобность будет, махну, — не останавливаясь, проговорил человек, которого Кузьма, признав, окрестил Иван Иванычем.
На самом же деле сыщика третьего разряда сыскного отделения звали Никанором Васильевичем Недохляевым, и носил он голосистую кличку «Петух», получив за присловицу — «До третьих петухов дело сделаем». На Каланчевке его знали многие, и среди извозчиков слыл он за человека удачливого и не самого жадного.
Заполучив Иван Иваныча, Кузьма и кричать перестал.
— Чего, ванька, молчишь? Ты давай, кричи-привлекай! Гляди, как Борода старается! Любо-дорого послушать! Все врет, а складно!
— Благородие, куда вам? — надрывается Борода. — На Серебряный? Так у меня там дочка в прислугах у андвоката ходит! К воротам или во двор? Знаю тот дом — в нем пять етажей, огромадный! Хорошо заплатишь, в квартиру вкатим!
— Ишь ты! Не поет, а вяжет! — понимая толк, хвалит Кузьма. — Ты только послушай! Что тебе есаул на плацу!
— Садись, господин хороший, мигом одним домчу! Пошла, милая! Держись за что легче! — выворачивая из ряда, голосисто выводит один, а рядом с ним другой, в чем-то не поладив с толстой барыней, выкрикивает на всю площадь, но не хамит, запрещено биржей:
— Не грози, барыня, околодырем! Полвека по этой дорожке хожу! Теперь городовых фараонами кличут, а я еще бударей на краях помню. Всего и разговору на один целковый! За двугривенный до Мещанской не повезу. Тут и пешком идти за полтину.
— Куда лезешь? — встрепенулся Кузьма, выпихивая кнутом мужика с двумя мешками. — Это тебе не телега! У маво конька грыжа! Одних дамочек катаем!
А площадь, надрываясь, зазывала:
— Барин, присядь на часок — коню корм, мне на закуску! Долетим, как на ераплане! Снизу печет — сверху обдувает!
— Посторонись! Чего лошади под брюхо полез? Прощай, катись, откудова выкатился!
— Ну, ванька, прощевай, меня Иван Иваныч зовут. Видать, нашел, чего искал. Милая, пошли-поехали! Посторонись! — пропел Кузьма, выправляя из ряда. — А ты не молчи! Это тебе не ночь! Больше кричишь, больше сядут! Ту-ту-ту... Задержи! Левее возьми! Прими, прими!
— Дядя Кузьма! Скажи, Христа ради, кто такой Иван Иваныч? — крикнул ванька уже развернувшемуся «колясочнику».
— «Государево слово» по углам кричит! Ну, милая, пошла‑а‑а!
Проводив глазами Кузьму, ванька плюнул с досады и, усмотрев в толпе человека в меховой шубе с кожаным саквояжем и ружьем в чехле, ради озорства, ни на что не надеясь, звонко и весело заорал, перекрывая всех, стоящих в ряду:
— Эй, доха на меху! Садись для смеху!
— Почему для смеху? К Николе на Пыжах домчишь?
— Да господи! Да ради бога! Только садись, барин! — оробев, простонал ванька.
— Вот и хорошо, — проговорил человек в меховой шубе, забрасывая саквояж, ружье и устраиваясь сам. — Поехали, парень!
Заполучив видного господина, ванька совсем потерял голову, ловя на себе завистливые взгляды «колясочников», и то ли от гордости, что выбрали его, а не их, у кого и выезд был краше, то ли от глупой молодости, разворачивая своего мохнатого савраса, прокричал опешившей Бороде:
— Постой да посмотри, как мы с барином покатим, а возвернусь, проси поучить, как на месте не стоять. Чего пасть открыл? Закрой, борода, насквозит! Дай дорогу!
— Статуй небесный! Заговорил! — ахнули в ряду.
Терентий возвращался из Читы, оставив Первую Российскую передвижную выставку воздухоплавания, готовую выехать в Харбин, предпоследний город из намеченного маршрута. Уже через месяц переездов из города в город модели представляли собой жалкое зрелище. Построенные накануне отъезда из Петербурга модели аппаратов братьев Райт и Анри Фармана были поломаны в дороге. Побитыми оказались стенды и аэроплан техника паровозного депо Сверчкова. Его изобретение так и не поднялось в воздух, так как вместо обыкновенного гребного винта у его аэроплана были широкие лопасти на поперечной оси.