РАССКАЗЫ БОЦМАНА СЫСУНА
1.
Комнату я снял на Корабельной стороне в щитовом домике, продуваемом всеми ветрами мира. Домик когда-то принадлежал капитану небольшого рыболовецкого сейнера. Фамилия капитана была Филипушко. Его сейнер — небольшая скорлупка: палуба да мачта, да рубка — чуть больше будки, что ставят на садово-огородных участках.
Пугая шалых курортников гигантским номером «236», выписанным по борту с характерным наклоном, с каким проставляются номера на военных кораблях, он гордо бороздил воды прибрежных бухт. Вдова Филипушко, которой по наследству и перешел щитовой домик, вот уже несколько лет на пенсии. Каждый сезон она сдавала комнату, а то и две, оставляя за собой пристройку рядом с кухней, но с курортников брала значительно меньше, чем ее соседи по участку. Филипушко установил это правило. И теперь вдова, живя только на пенсию, неукоснительно следовала ему, повторяя слова покойного мужа: «Мы с тобой, мать, не станем заниматься русским бизнесом: воровать спирт, продавать, а деньги пропивать».
Домик стоял у моря. Стоило только открыть дверь, как обдавало йодистым запахом морских водорослей, выброшенных на берег морем, и горьким запахом чабреца. Это означало, что впереди лето. Можно будет бегать босиком по пляжу, купаться в белой пене прибоя, который ночью убаюкивал, а утром будил, ходить на лодке по заливу, ловить бычков с мостков причала, загорать и чувствовать легкую свободу, когда ничто не угнетает, ничто не волнует.
Обычно каждый вечер в гости к вдове с бутылочкой «Биле мицне» приходил боцман Сысун, старый рыбак, угрюмый молчун. Бутылку вина он выпивал один и слушал, как вдова поет украинские песни.
Посидев с часок, он, грузно опираясь на дощатый стол, вставал и, не прощаясь, уходил. Вдова убирала со стола, мыла стаканы и, ставя в буфет, ласково бормотала: «Бобыль старый, бродяга бездомный».
День шел за днем, и каждый день, прожитый у моря, все дальше и дальше отдалял меня от забот и хлопот. Писем мне никто не писал, да я их и не ждал ни от кого, сам я тоже никому писать не хотел. Последние два года моя жизнь напоминала лабиринт — два зеркала, поставленные одно против другого, творение пьяного Дедала, мифического персонажа, которому приписывается создание лабиринта на древнем Крите. Так бы и пролетел этот месяц...
Только однажды не встала Филипушко утром, не затопила печку в саду у дощатой пристройки, что служила ей летом кухней, не нажарила синеньких с помидорами и луком, не запела своей любимой о двух хлопцах, что скакали к дивчине степью, не полила из лейки дорожку у калитки. Она лежала в сильном жару, ее седые волосы, слипшиеся от пота, разметались по подушке.
— Продуло меня, сынок, — сказала она. — Ты уж прости меня, старую, но покормить тебя не смогу. Достань сам из погреба глечик со сметаной.
— Лежите, лежите. Я сейчас врача вызову, — успокоил я.
— Да не надо, сынок. Ты мне лучше молока горячего дай. К вечеру-то я встану.
Но вдова не встала ни к вечеру, ни через день, ни через неделю.
2.
В тот день с утра шел дождь — ситуга, как здесь его называют. Мелкий противный дождик то моросил, сплошной сеткой закрывая море, то ненадолго переставал, то вдруг неистово начинал хлестать косыми тугими струями, оставляя заметные оспины на морском песке, размывая и без того размытую, хлюпающую белесой, как молочный кисель, глиной дорогу на Воронцовское кладбище.
Машина, на борты которой Сысун приколотил черные с красным куски материи, забуксовала при въезде на кладбище, гроб сняли, и четверо мужиков в брезентовых рыбацких штормовках понесли его к могиле, отрытой накануне. Гроб поставили на деревянные козлы у могилы, и Сысун, взяв лопату, спрыгнул на дно. Подровняв осыпавшиеся края, он штыковой лопатой стал вычерпывать воду.
— Кончай, Сысун! Не вычерпаешь...
— В море бы ее похоронить, по нашему, по морскому обычаю.
Под днище гроба просунули веревки и опустили в могилу. Каждый бросил по горсти мокрой земли, засыпая белую крышку гроба с черным матерчатым крестом.
По дороге с кладбища я заехал на вокзал и купил билет. Оставаться у моря я не хотел, хотя соседи предлагали мне переехать к ним. После неожиданной смерти Филипушки ничто уже не радовало меня в этом прожаренном до синевы морском поселке.
Добравшись до дому, я стал укладывать чемодан, не заметив, как в комнату вошел Сысун и поставил на стол бутылку водки.
— Уезжаете? — угрюмо спросил он.
— Уезжаю, — ответил я.
— Это конечно, — сказал он. — Помянем Филипушку?
— Помянем, — согласился я.