Когда разлили водку, Сысун сказал:
— За моряков выпьем, квартирант. Выпьем за тех двух, которые спасли товарищей. Под Рыбачьим наш сейнер подорвался на мине и стал тонуть. Одну шлюпку сорвало взрывом, а другая, пробитая осколками, с трудом бы выдержала пятерых. Семерым, оставшимся из команды, в одной шлюпке и полчаса не продержаться на плаву. И тогда двое прыгнули в воду. Сами прыгнули, без всяких там жребиев. Наш капитан и боцман. Через сутки их подобрал торпедный катер. За них двоих и выпьем, — и Сысун осушил стакан.
Я выпил свой и, налив холодной колодезной воды из глечика, запил.
— Кто же они, Сысун? — спросил я.
— Капитаном на сейнере был Яков Филипушко, а боцманом — его жена, покойная Марья Филипушко. За них и пили, квартирант. Читал я у крестника в книжке про парня одного, звали его Курцием. Давно он жил, да и жил ли, кто его знает. Так вот он город Рим спас. Читал?
Я знал легенду о Курции, но отрицательно покачал головой.
— Так тот Курций город спас, — продолжал Сысун. — В том Риме, значит, щель посередке образовалась, и один поп заявил, что Риму ихнему угрожает страшная опасность, пока существует эта самая щель, а заделать ее можно только самым что ни на есть высшим благом Рима. И тогда этот парень Курций взял и бросился в трещину, что-то там про храбрость прокричал и бросился, после чего земля и сомкнулась. Людей, значит, спас. Вот уже сколько лет прошло, а помнят об этом и даже в книжках пишут. А про Якова и Марью никто ничего не написал. А я тебя спрашиваю, чем они хуже того парня? Тоже людей спасли, и ничего там не кричали, просто прыгнули и поплыли от шлюпки, чтобы, значит, себя не травить. А сейнер пустил пузырь в небо и потонул.
Сысун снова разлил по стаканам.
— Ну, чтоб земля была ей пухом! — и Сысун, опять не дожидаясь меня, выпил. — Случай. У нас на сейнере крысы завелись. Мышеловки для них — оружие неэффективное, ядом травить тоже нельзя: заберется куда-нибудь за переборку и подохнет. А вонь? Приволокла Марья кота. Здоровенный такой рыжий субъект. Морда как ящик, лапы-крюки — ну, бандит на четырех лапах, и только. Марья говорит нам, что теперь все разбегутся, как только его увидят. Наступила ночь. Увидел субъект своих клиентов да каак заорет! Орал до тех пор, пока Марья не забрала его в свою каюту. «Ничего, — говорит утром, — привыкнет». А я думаю себе, вряд ли привыкнет. Чего она с ним делала, я уж и не знаю, но только оклемался кот. Стало на корвете крыс меньше, не так стали безобразничать, как раньше. Как она его храбрости научила, никто не знает, но к чему я это тебе рассказываю, квартирант? А к тому, что при Марье самые трусливые в огонь лезли и ничего не боялись...
3. ПЕРВЫЙ РАССКАЗ СЫСУНА
С первым звоночком меня призвали: в двенадцать объявили, а в два с вещмешком в военкомате был. На торпедные катера меня определили, а потом в дивизион тральщиков перевели. Ну, скажу я тебе, и помучился я на тех торпедных катерах! И на голове, и на плечах, и на ногах, и на руках — всюду были синяки! Ростом бог не обидел, а на катерах все как игрушечное: и каютка, и трапчик, и рубка, и камбуз, только торпеды не игрушечные. Одну под ватерлинию — и со святыми упокой! Попервоначалу от той тесноты очень страдал, а потом пообвыкся, и уходить было жаль. Вот что было хорошо, так это кормежка на катерах!
Был на нашем «30» поваром студент один. Не помню, откуда он родом, помню только, что студентом до войны был, а на «30» заряжающим и поваром. Чего только не знал! Заварит борщ флотский, скажу тебе, в жизни такого не едал: наваристый, запашистый, вкусный! Притащит в кубрик, начнет черпаком разливать, а сам такие байки травит, что вкуснее борща. И всегда у него добавки получить можно было — с запасцем варил студент. Доливает, бывало, а сам рассказывает, что был такой француз-повар, звали его то ли де Ватель, то ли ва Датель, только мужик этот покончил с собой: еды не хватило всем желающим. А раз, помню, послали меня на кухню дневалить, в помощь студенту, значит, так он мне, хошь верь — хошь не верь, говорил, что поварам даже памятники ставят. Рыбаку одному, в Голландии, за то, что изобрел, как голландские селедки солить, памятник поставили. Звали его Бёкельсоном. Точно, Бёкельсоном. Запомнить-то просто: Бёкельсон — Кальсон. На тральщик я уже попал после того, как нас «юнкерсы» потрепали. Вот в том бою и погиб тот парень... — Сысун с минуту помолчал, потом продолжил рассказ.
— На тральщике я быстро оклемался: до войны рыбку тралил, а с войной мины. Много этих самых штук набросал фашист! Как ночь — он тут как тут и ну швырять, а мы поутру в море — и рвем их. До октября этим веселым делом занимался, а потом в морскую пехоту перевели: в ноябре-то фашист весь Крым взял. Ох и быстро шел! Только Севастополь один в Крыму и стоял. До лета сорок второго года воевал я в Севастополе, а потом, когда город оставили, нас под Сталинград.