Степями шли. Пехом. Полторы тысячи в жару, воду только под конец дня давали. С утра селедки поедим, чтоб на переходе пить меньше хотелось, и прем степью до темноты. Два привала по десять минут, один — на час, а ночь спим с 23 полста до рассвета. Под Сталинградом, из тех, кто в экипаже со мной были, трое осталось: я, Филипушко и кореш с Матросской слободы. Повоевали малость в одном месте, поехали в другое. В октябре сорок третьего 4‑й Украинский вышел к Перекопу и Сивашу. Я тогда в разведроте обретался.
Вызвал меня как-то капитан Соломко, начразведроты нашей, и говорит мне: «Ступай-ка, Сысун, в штаб да получи там рацию. Завтра, как стемнеет на этой земле, пойдешь с группой в тыл врага. Сделаете, как положено, проход в проволочном заграждении, углубитесь в оборону фашистов. А пойдет с вами один человек, вам незнакомый. Оставишь, Сысун, его там, рацию ему отдашь, а сам начнешь отходить и у «ничейной» завяжешь бой, да поскандальней. Все ясно?» — «Так точно, товарищ капитан», — как положено, отвечаю, налево кругом, и с левой ноги шагом марш из землянки. Отобрал я шесть своих ребят. Ивана хромого взял, ну, того, что сегодня на кладбище крышку гроба нес, тогда-то, в, сорок третьем, он хромым не был. Якова Филипушку взял, сам, да еще трое с нами... Они там, на «ничейной», и остались... Ивану в тот раз ногу-то и повредило, его Филипушко вынес на себе. Да и мне перепало: кровищей поистек. Но я это вперед забежал. Взял я, значит, в штабе рацию, донес ее до разведроты и стал людей готовить: гранатки в тряпицы поувязали, чтоб, значит, ненароком не звякнули в пути, автоматики подогнали, документы свои политруку сдали и пошли к Соломко. Пришли, я доложил по форме, и стали ждать незнакомого нам человека. Через полчаса входит сам начальник штаба майор Кудинов. Ох и лихой был мужчина, я тебе скажу! А с ним баба. Годков к тридцати. Уж больно красивая была! Филипушко мне и шепчет: «Куда же такую бабу, да в тыл к шакалам?!»
Ну, значит, Кудинов поставил нам задачу, и мы пошли. В траншейке я всех в ряд построил и говорю: «Попрыгаем, славяне». Мои, значит, хлопцы попрыгали; а я послушал — не звякнет ли чего у них. А тишина в ту ночь стояла, как в покойницкой. Любой брех за версту слыхать. А Марья стоит смотрит на нас и улыбается. Я, значит, ей говорю: «Что же вы не прыгаете?» А она засмеялась и говорит: «Напрыгаюсь. Это вам, мужикам, в охоту, а мне не надо. У меня ничего не звякнет».
Ребята мои засмеялись. «Отставить смех, славяне, — говорю я, — примета плохая — смеяться перед делом». Вылезли мы из окопа и поползли себе один за другим. Саперы нам еще полоску разминировали и пометили. Доползли, проволоку покусали и дальше себе отправились. И все так тихо, спокойно. Только подносуха в лицо метит. Так и колет. Ползем, а я себе думаю: нас по шесть, по девять в тылы пускают, а она одна идет и не боится. Колхозом не так страшно, а одной? Как представил себя в тылу одного, аж кровь застыла! Доползли до места, она маскхалат скинула, рацию на себя и говорит: «До встречи, прыгуны. Проситесь через недельку-другую встречать меня», — и пошла себе одна в темень. Спокойно так пошла, по-домашнему, как за хлебом ходят. «Вот это женщина!» — шепчет мне Иван. Полежали мы с часик, послушали. Все тихо, значит, все в порядке, можно и возвращаться. На обратном пути мы ужасно как наскандалили, побили их много, но и наши трое остались там. Добрались до своих, Ивана в госпиталь, меня в санбат: рана была пустяковая, но кровянистая.
Недели через три, я уже из санбата вышел, вызывает меня снова капитан Соломко и говорит: «Подбери, Сысун, себе двух хлопцев и ступай на то же самое место, встретишь там знакомого тебе человека. Бой не завязывай, постарайся без скандала увести людей. Все ясно?» — «Так точно, товарищ капитан», — отвечаю, а сам уж и людей в уме подбираю. Значит, думаю, Филипушку возьму, сам пойду, раз велено, и Паршина возьму.
Наступила ночь, а мы уже ползем. Добрались до места, а знакомого человека там нет. Лежим, ждем. Час лежим, другой лежим. Через пару-тройку часов и светать начнет. Филипушко мне и говорит: «Сысун, ты как хочешь, а я отсюда не уйду, пока наша знакомая не придет». Вдруг слышим, ползет к нам кто-то. Паршин отполз в сторонку, чтоб, значит, нас не обнаружить, а ползуна встретить. Только слышим, Паршин пичужкой свистнул: это значит, знакомая наша объявилась. Подползли они, она и говорит: «Здравствуйте, товарищи! Заждались?» — спрашивает. «Заждались», — отвечаем.
Пошли мы назад, а утро тут как тут. Не пройти нам «ничейную», заметят, а приказ был: доставить целой, невредимой и без скандалов. Принял я решение — пересидеть день в балке, а ночью дойти. Посоветовались, мой план одобрили. Замаскировались себе и лежим. И тут, как назло, подошла к балке ихняя воинская часть — с роту примерно. Многовато на четверых, если и Марью считать! Все бы ничего, да стали фрицы в балку по большой и малой нужде бегать. Заволновались мы, а вдруг ненароком сунется какой из них к нам поближе? Видит Марья, что нам не по себе стало, и говорит: «Вы за меня не краснейте. Эти для меня не люди, я на них и внимания не обращаю».