Ах ты, елки зеленые, вот ведь как дело повернула! Мы об этом и не подумали, на войне-то ко всему привыкаешь, а она, Марья, как заметила, что мы закрутились, что береста на огне, так и нашла, чем нас пронять. Смотрит на нас, улыбается и говорит: «Я вздремну, а в случае чего побудите», — положила голову на ладошки и уснула.
Ну откуда, скажи мне, в ней столько силы было?! Уж на что мы, разведчики, не раз в тыл ходили, а все равно не по себе было, когда рядом с тобой фашисты гогочут, а она хоть бы что — глазом не повела! Успокоились и мы. Дождались темна и дошли до своих.
Спрыгнули в окоп, а тут сам командующий ждет нас. Доложил я по всей форме, а он шагнул к Марье, поцеловал ее, посадил в машину и увез в штаб.
Через неделю, в ночь на первое ноября сорок третьего года, бросили десант и захватили всю восточную часть Керченского полуострова, отрезали 17‑ю армию фашистов, а через полгода и вовсе освободили Крым.
За ту операцию нам с Филипушкой по Красной Звезде дали. Вручил нам начштаба Кудинов ордена, а сам так хитро посмотрел на нас и спрашивает: «А неужто не интересно знать, кого в тыл водили? Так и быть, сам скажу. «Ласточку» водили. Эта первая наша ласточка в Крыму!»
4.
Сысун встал, закурил и вышел из домика. Через открытое окно я видел, как он стоял у невысокого штакетника, огораживающего домик с садиком, и задумчиво смотрел на темное море, до горизонта разрисованное белыми барашками волн. Затем он вернулся в дом и грузно сел на стул, заскрипевший под его сильным, мускулистым телом. Я разлил оставшуюся водку по стаканам.
— Не надо! Не буду, хватит, — сказал он. — Не любила Марья, когда я пил. Вот ведь как бывает: любили мы ее оба, а выбрала она Филипушку. — И Сысун, подперев голову кулачищами, надолго задумался.
Все, что успел рассказать Сысун, было настолько неожиданным для меня и настолько прекрасным, что я сидел, не шелохнувшись, боясь неосторожным вопросом сбить его, помешать ему, радуясь тому, что сидящий передо мною большой человечище, угрюмый молчун, как решил я при первом нашем знакомстве, вдруг разговорился. Он рассказывал не мне, он просто не мог носить в себе теперь этот груз памяти. И он рассказывал, вспоминая дорогие для него подробности, заставляя меня переживать вместе с собой нелегкую, но удивительно красивую жизнь женщины, которую любил, а похоронив, стремился воскресить в своих воспоминаниях.
— Знаешь, хочу заплакать, а не могу. Нет во мне слез! А тут жжет, — и он ткнул куда-то правее сердца, прямо в середину груди. — Жжет! — повторил он. — Сколько пережито, сколько бед через сердце прошло, кажется, уж привыкнуть должно, а оно все жжется... — И Сысун начал новый рассказ…
5. ВТОРОЙ РАССКАЗ СЫСУНА
Посередке Черного моря мин не найдешь. Нет их там и не было. А были они по портам набросаны: Таганрог, Ейск, Феодосия, Новороссийск, потом Одесса, Очаков, Поти. Меня, как тральщика, после Крымской операции на флот перевели. Поехал со мной и Яков Филипушко. Получили мы с ним в Севастополе назначение в дивизион тральщиков, который базировался в Керчи, и в тот же день уехали.
Керченский пролив, как шея у гуся, тонкий и длинный. Сначала фашисты набросали в него мин, потом мы добавили, а только нет разницы — на чьей мине смерть найдешь. Смерть и есть смерть.
Добрались мы с Филипушкой до места дня за три, доложились в штабе и получили назначение на тральщик «Гордый». Чего уж в нем было гордого — не знаю, только в нас той самой гордости было хоть отбавляй. Еще бы, сам посуди: разведчики, грудь в крестах, война к концу идет, мы неубитые да еще на флот определены.
Два дня пожили на базе, ждали, когда наш «Гордый» домой вернется из похода. Дивизион из двух видов тральщиков состоял: эскадренные это те, что корабли флота проводят за тралами в море и для разных траловых работ далеко от базы, и базовые, рейдовые — для траления в своих водах. Вот на рейдовый тральщик и взошли мы, когда он пришвартовался после похода.