7. ТРЕТИЙ РАССКАЗ СЫСУНА
И не помню, как неделю ту прожил. Очень встречи ждал.
Деньков этак через двенадцать стал сейнер 236 на якорь. Марья, как увидела меня, от радости расплакалась. А Яков улыбается, но чувствую, не рад он мне.
Марья мне: «Когда приехал? Совсем или в отпуск? Где работать станешь?» А я и отвечать боюсь: понял, что смолчал Яков ей о радиограмме. Почему смолчал?
Обнимаемся мы, целуемся, а на сердце камень лежит. Эх, думаю, кореш фронтовой, обмельчал ты, коль плохо о друге подумал. Марью я у тебя отбивать не стану, не такой я человек, чтоб счастье на чужом горе строить. Думал только, у вашего тепла и сам сердцем согреюсь.
Повел меня Яков к себе в дом, по дороге Марья и спроси, где, мол, я живу, где остановился? Отвечаю ей, что в общежитии койку дали. А она мне и говорит: «Жить теперь будешь у нас с Яковом. Нажился по казармам, угол свой иметь должен».
Гляжу на Якова, а у того желваки по скулам ходят, как пеньковые канаты узлами вяжет. Не по сердцу ему, значит, Марьина доброта ко мне пришлась. «Нет, — говорю, — родные мои, вам жить семьей, а мне к вам в гости ходить».
Выпили мы в тот вечер, вышли с Яковом на спардек, на террасу, по-вашему, значит, он и говорит мне:
— Дал я согласие на свой сейнер тебя взять.
— Спасибо, что не оттолкнул фронтовика, — отвечаю.
— Ты это брось, Сысун. Знаю, зачем пожаловал — чужое счастье покоя не дает. Только не отдам я тебе Марью, — зло так сказал, нехорошо.
— Плохо ты о Марье думаешь, Яков. Не такая она женщина, чтоб от одного к другому бегать. А приехал я сюда работать и свою жизнь устраивать. Как уж она у меня сложится — загадывать не стану, но только скажу тебе, Яков, горя вам я не принесу. Запомни это твердо.
— Хорошо, Сысун, запомнил, — отвечает он.
— Ну вот и поговорили, матрос второй статьи, — говорю ему.
— Капитан, мичман, капитан. За это время школу кончил, Сысун.
— Службу знаю, Яков. Дорогу тебе не переступлю. Дисциплине обучен.
— Вот так и будем жить, Сысун. А дружбу я помню, из одного котелка щи хлебали, не забыл, помню. — Повернулся и в дом ушел. Постоял я еще, покурил и только собрался в дом идти, как выходит ко мне Марья. Припала ко мне, ладонью по волосам гладит и говорит что-то ласковое, доброе, как человеку родному говорит, как другу своему. Обнял я ее за плечи, стоим мы с ней, на море глядим.
— Опять мы вместе, Сысун. Рада я тому очень, — тихо сказала Марья.
— Спасибо, — отвечаю, а у самого к горлу комок подкатил, говорить трудно стало.
— Женим тебя, Сысун, домик рядом с нашим построишь, детишки пойдут. Не нашел себе подругу-то? — спрашивает Марья.
— По сердцу не нашел, — отвечаю.
— Найдешь, Сысун. Мы, женщины, если полюбим, то на всю жизнь. Вот я полюбила Якова, и нет человека дороже, чем он.
— Счастливые вы с Яковом.
— Ой, счастливые, Сысун!
И не захотелось мне идти в дом, где как мышь на крупу сидел, надувшись, Яков, сам не зная, на кого ему обижаться. А обижаться ему надо было на характер свой: щедрый на добро, но ревнивый к каждому, кто мог обойти его на жизненной тропке. И так не захотелось мне идти в дом, что попрощался я с Марьей и пошел в общежитие, думая, что не ко всем, видать, жизнь лицом оборачивается, только нельзя на нее обижаться, потому что нет ничего лучше жизни.
И стали мы плавать вместе: что ни месяц — премия, что ни премия — праздник в Камышовой бухте. Рыбаки ведь что за люди? Нет денег — экономить начинают, есть — гуляй каждый, кто в гости пришел! А к концу года сейнер и вовсе переходящее знамя отхватил — всех в соревнованиях обошел. Год с нами вместе поплавала Марья и на берег сошла. Родилась у Марьи дочка, да пожила мало. Через годок и схоронили мы Наташеньку... И снова Марья боцманом на СЧС пришла. На людях легче в горе своем жить... А работала Марья незаметно: сети у нас лучшие, робы нестарые, сейнер всегда в чистоте и в уходе, а Марью и не видно и не слышно. Это в книжках любят боцманов показывать, чтоб, значит, с трубкой в зубах, усатый и чтоб, значит, матюжком. «Черти полосатые, пенка вам в глотку. Расчешу, зачешу, завью, закудрю! Куда отнести-принести, туда оттащить-затащить!» Нет, Марья, бывало, взглянет только, и понеслись моряки, кто свободен от вахты, и каждый норовит угодить, хоть и не зависит от нее.
— Так жили мы вроде и незаметно, а жизни рады были. Да и как не радоваться, если войну прошли, головы в кустах не прятали, людям в глаза могли честно смотреть! Бывало, что и поссоримся, да ненадолго. А так всегда вместе: и на отдыхе, и в работе. А когда надо — друг другу поможем, поддержим. Хорошо прожили жизнь, счастливо. Пусть другие так проживут...