А поезд выскочил в степь, и машинист ради озорства что-то просигналил, и степь вернула ему сигнал, даже не исказив его эхом…
ПРЕДИСЛОВИЕ К СУДЬБЕ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Проселочная дорога, с чуть заметной колеей от крестьянской телеги, ведет к темному лесу. Слева две березки, с бронзовыми листьями, невысокая пожелтевшая трава, никем не кошенная в этом году. А над лесом, в порозовевшем небе, рыжий диск полной луны.
Когда дни становятся короче, он включает настольную лампу, и потрескавшийся в пазах старый багет, выступающий острыми краями из стены, на которой висит картина, создает фантастическое впечатление небольшого окошка, открытого в другой, неведомый ему мир.
Картина в дом попала после войны. Сняли ее со стены в разрушенном коттедже, где-то под Кенигсбергом в Восточной Пруссии. Это был единственный трофей с фронта.
На тыльной стороне готическим шрифтом выведена надпись «День осеннего равноденствия», в самом конце готической загогулины разборчиво поставлена цифра «86»: то ли год, то ли порядковый номер этого самого «Дня осеннего равноденствия». Впрочем, какое ему до этого дело. Продавать картину он не собирается, никогда не интересовался ее стоимостью. Однажды, правда, егерь из охотзаказчика пристал продать, посулив полсотни и трехлитровую банку меда, уверяя, что только у них в Песках художник такое увидеть мог, даже и место брался показать.
«Как в Песках сойдешь, так влево бери. У Ильина Погоста и тропинка эта, и две березки у дороги. Только березки, — понятно, подросли, и лес погуще стал», — говорил он, рассматривая картину. Ему попытались объяснить, что картина трофейная, из Восточной Пруссии, и художник, нарисовавший ее, никогда в его Песках не был. «Ну так и что? — не смутился егерь. — Поди, от нас ее и увезли, с России. Где у них такая красота? Сперли, гады, с музея. Ты мне ее продай, — не сдавался егерь, — я ее в избе повешу». Сказали ему, продавать не станут. Егерь покачал головой: «И то верно, кто ж такую красоту из дому отдаст? От нее ж лесом пахнет. Луковкой ее протри, чтоб краски заиграли, — посоветовал он. — У нас бабы луковкой иконы протирают».
Так и висит на стене — точная копия, как уверял егерь, той тропинки, что ведет от станции Пески к Ильину Погосту. День осеннего равноденствия... Черта, за которой неумолимо, как сухой песок в песочных часах, уходит, истекает время.
И вот однажды захотелось Аржанову побывать в тех местах, о которых рассказывал щедрый егерь. Взяв удочки у сына и получив совет, как вязать крючки к тонкой леске, если часом вместо рыбы подсечешь корягу в пруду, запасся на дорогу всем необходимым, прихватив из дому рублей пятнадцать (все как-никак, а крюк немалый), сел в электричку и отправился на станцию Пески, от которой, если влево взять, то и набредешь на озеро Белое, что у Ильина Погоста. Часа два проехав на электричке, вышел на станции и, подминая придорожную пыль, зашагал в сторону леса, что темной кромкой выделялся на голубом горизонте.
Солнце давно уже встало и успело нагреть и воздух, и травы, и проселочную дорогу. Справа от дороги стояла рожь, жаворонки, не умолкая, пели свои вечные песни. Кто хоть раз вышагивал по проселочной дороге в середине лета, помнит и этот воздух, и эту песню жаворонка, знакомую с детства, которая с каждым годом все дороже и дороже, и это ощущение покоя и простоты, когда, кажется, и не надо ничего, лишь бы голова на плечах да ноги на земле.
Прошагав с полчаса по дороге и вступив в прохладную тень леса, Аржанов взял влево и очень скоро вышел к озеру.
Со всех сторон окруженное высокими елями, оно отражало в темной, чуть коричневатой воде густую бархатную зелень, чем-то отдаленно напоминая матовое стекло, что вставлялось в старые фотографические аппараты для наводки резкости. Приятный ветерок холодил вспотевшее от ходьбы тело. Обойдя озеро почти кругом, он нашел подходящее место, подтащил трухлявую корягу поближе к воде, разместил на ней свои нехитрые пожитки и, повозившись с удочками, нацепил на крючки червей, поплевал на них как заправский рыбак и забросил в озеро. Поплавки смачно шлепнулись на воду. Вдоль берега, низко над водой, останавливаясь и снова набирая скорость, проносились эскадрильи стрекоз. Они скользили над водой, огибая поплавки, некоторые, кто посмелее, ненадолго усаживались на них.