И всякий раз во сне, как и тогда, он слышал крик воздушного стрелка из хвостовой части горящего самолета: «Спасите!» Емельянов, как от удара, вскакивал с тахты и шел на кухню курить. Этот крик «Спасите!» был для Емельянова настолько явственен, как будто бы звали его сейчас, а не тогда, в теплые августовские дни 1941 года.
Воздушный стрелок, зажатый между рухнувшей радиостанцией и полом, кричал из горящей машины. Они бросились к самолету, забыв об опасности, с трудом вытащили парня и, оттащив метров на сто, задыхаясь и обливаясь потом в своих меховых комбинезонах, упали на землю. Взрыва так и не последовало. Полеты на этот вечер были отменены. В столовой, за ужином, они выпили за здоровье друг друга. В первую же ночь после события Емельянов проснулся от крика: «Спасите!», и вот уже тридцать лет нет-нет да и снился ему этот сон.
Емельянов повернулся на бок, сел, опустив голые ноги на пол. Панцирная сетка глухо охнула и провалилась. Колени Емельянова оказались на уровне лица. «Комично выгляжу со стороны», — подумал он и за смеялся. Сделав усилие, попытался подняться, но кровать не пустила его. Тогда он передвинулся на жесткий край ее и только тогда смог встать. Голгофа, а не кровать. Сладко потянулся, расправил плечи и стал не спеша натягивать спортивные брюки.
В его неполные пятьдесят он говорил себе: «Впереди еще много времени». И время казалось ему бесконечностью.
Емельянов знал, что между ним и миром не существует правил игры. Не мы находим смерть, а смерть находит нас в нашей суетной повседневности. И только в последний момент, парализованные удивлением, потрясенные, шепчем: «уже?» Человек может управлять только самим собой, и одно это искусство не всякий постигает. Уходим из жизни по велению мира и входим в жизнь без собственного участия.
Середина лета в Гаграх — яркий, буйный праздник красок. Цветет магнолия, пирамидальные тополя выбрасывают похожие на клюкву красненькие цветочки, даже пальма и та, уступая настояниям солнца, застенчиво прячет под огромными листьями, похожими на уши слона, свои скромные цветочки, которые осенью станут плодами кислыми, как лимон.
«Если все пойдет хорошо, — думал Емельянов, спускаясь по лестнице к морю, — обязательно прилечу еще раз в октябре».
Он выбрал место рядом с прибоем, которого, по сути говоря, и не было (море огромным языком лениво слизывало соль с прибрежной гальки), положил полотенце на камень, выпирающий из песка гладкой лысиной, и огляделся. Слева от него — на пляже санатория «Грузия» и справа — насколько хватало глаз, отдыхающие и «дикари» делали зарядку, купались, переодевались, смешно прыгая на одной ноге.
У берега море было темно-синим, с плавными складками волн, а там, где тень от гор уступала восходящему солнцу, резко переходило в изумрудное, и только на горизонте самая его кромка слепила глаза расплавленным серебром.
Емельянов с минуту постоял, рассматривая удивительные декорации, нарисованные природой, и, проваливаясь в песке, пошел к набережной, по которой каждое утро бегал свой километр (от дома служащих до Колоннады и обратно), потом купался, доплывая до буя, выделяющегося красной каплей на темно-синем море, растирался и шел завтракать, тут же рядом, в столовую второго разряда, названную каким-то умником «Алыми парусами».
Емельянов, не зная того сам, относился к людям «второй группы», которых немецкий физиотерапевт Ламперт охарактеризовал как лиц сильно и быстро реагирующих на внешние воздействия, склонных к увлечениям, больших энтузиастов. В науке они творцы новых дел, их «биологические часы» рассчитаны так, что они быстро восстанавливают силы и быстро устают, работоспособны с утра, веселы и добры, чувствительны и не мстительны.
Ростом Емельянов выше среднего, широкоплеч, русоволос, глаза карие. Еще в школе летчиков стал заниматься штангой и борьбой — и эти два вида спорта принесли ему гармонию мышц, а легкая атлетика и теннис дали ему стройность и легкость в движениях. Если бы ему кто-нибудь сказал, что он бережет себя, Емельянов, пожалуй, обиделся бы. Его дружок по фронту, Сашка Быстров, любит подтрунивать над ним: «Если уж и впрямь тебе неймется, Константиныч, так ты бы уж с пользой для народа бегал. Что тебе стоит забежать ко мне утречком, взять бидончик — и за молоком. Туда метров пятьсот, ну, там, понятно, бег на месте, пока очередь до тебя дойдет, и назад пятьсот. И тебе здоровье, и мне польза, а людям — в радость».
Подбегая к Колоннаде, Емельянов заметил двух женщин, одну из них он узнал сразу, и чувство неловкости снова сковало его. Он собирался было повернуть назад, но женщина, заметив его, окликнула: