Аржанов помнит Воронеж, помнит подарок отца — двухколесный велосипед, помнит березовую рощу на краю заводского аэродрома, помнит отца, подлезающего под проволочное ограждение, помнит себя на его руках и сзади идущего красноармейца в зеленой буденовке. У крыльца их дома красноармеец остановил отца, что-то сказал ему, и отец пошел впереди красноармейца. Через час он вернулся, сказав, что был арестован за то, что подлез под проволочное ограждение аэродрома, вместо того чтобы выйти через проходную, как положено. Помнит его голубую форму летчика и пилотку с белым кантом. Было ему тогда всего четыре года. Как-то раз, когда отец был еще жив, он напомнил ему этот случай. Отец не поверил. Не может четырехлетний ребенок помнить такие подробности. Помнит он себя шестилетним, с мамой, в жаркой, душной Москве. Перед самой войной.
Каждый день, дождавшись десяти часов, он отправляется пешком от 2‑й Мещанской вниз по улице к «Уголку Дурова». Можно доехать и на трамвае, остановка как раз напротив дома, но ему нравилось идти пешком, надолго задерживаться у ворот пожарной команды, разглядывая красные машины, лестницы, блестящие каски, чем-то напоминающие шлемы типа «бургиньот» второй половины XVI века. Его на улице знают все: инвалид-сапожник кивает ему, как старому знакомому, мороженица, самый «главный пожарник» Владимир Митрофанович останавливает вопросом: «Так говоришь, «Воронуша»? Гляди ж ты?» — притворно удивляется Владимир Митрофанович. — Понятливый ворон».
В первом зале «Уголка» он ждет, когда экскурсовод с группой отойдет от клетки с зайцем, умеющим барабанить в детский барабан, и только тогда подходит к клетке.
— Здравствуй, — тихо говорит он ему.
Он может стоять у клетки часами. Тетя Нюша не торопит. Она уже привыкла к странному мальчишке. В «Уголке» тихо-тихо. Зала за два от него слышится голос экскурсовода. И когда голос экскурсовода совсем пропадает в анфиладах комнат, он просит:
— Заинька, побарабань, — и добавляет: — Я прошу тебя, заинька, побарабань.
Заяц смешно прыгает к барабану и, встав на задние лапы, оглушительно стучит, выбивая дробь.
— Ступай, ступай дальше, — говорит ему тетя Нюша, — вон уже новая группа поднимается. Освобождай клетку, — говорит она, как будто бы это он сидит в клетке, а не заяц. Не оглядываясь, он идет дальше. Ведь самое интересное ждет там, у крайней клетки, где сидит ворон. Он успел заметить, что ворон даже экскурсоводу не всякий раз отвечает на просьбы.
Однажды ворон на просьбу экскурсовода сказать: «Как тебя зовут?», отвернулся, и он, стоявший рядом с оградой, попросил его:
— Воронуша, как ты любишь, чтоб тебя называли?
Ворон посмотрел на него и вдруг отчетливо, растягивая слова, произнес:
— Во-ро-ну-ша, во-ро-ну-ша!
Это было так неожиданно, что даже экскурсовод, растерявшись, сказала:
— Мальчик, попроси его еще раз.
Польщенный всеобщим вниманием, срывающимся от волнения голосом он сказал:
— Воронуша, милый, скажи еще раз «Воронуша»!
Окружающие его со всех сторон посетители засмеялись. А какой-то дядька ехидно заметил:
— Ты ему не подсказывай, как его кличут. Пущай сам скажет.
Но ворон, понимая его состояние, слетел со своей жердочки и, ухватившись цепкими лапками за прутья клетки, просунул голову и громко, отчетливо произнес два слова, только два слова, которые он знал:
— Ворон-Во-ро-нуша! Ворон-Во-ро-нуша!
Триумф был полный.
Домой он летел на трамвае. Как у Гумилева:
Никогда ведь ворон не говорил сразу два слова: «Ворон-Воронуша». Он-то это знал!
Но никому и ничего он не рассказал в тот день... В двенадцать часов Молотов объявил о начале войны.
Прошла целая вечность... В том доме, где он прожил целый месяц, теперь какое-то министерство, а тех, кому он так спешил рассказать о своем триумфе, уже нет в живых...
И вот однажды, взяв с собою сына, поехали они в «Уголок Дурова», отстали от группы, и теперь он стал за экскурсовода. Подойдя к клетке, Аржанов рассказал ту самую историю, которую он не успел рассказать взрослым в тот летний уже военный день. Выслушав его, сын тихо попросил:
— Воронуша, милый, скажи «Воронуша»!
Ворон повернулся на его голос, замер и вдруг отчетливо произнес:
— Ворон-Воронуша! Ворон-Воронуша!
— Папа, папа! — закричал сын. — Это твой ворон!
Тисками сдавило сердце.
Растираясь полотенцем, Аржанов пошел на кухню.