Самые азартные баталии проходили на уроках военного дела. Игра в перышки не мешала петь. Пока военрук, привстав на цыпочки, выписывала куплеты песни, бьющий сосредоточенно подводил перышко под бок пера противоборствующей стороны и... Р‑раз! «Я по свету немало хаживал...» Перышко описывало веселую фигурку и падало на спину. Готово! Одно выиграно. «Жил в землянках, в окопе, в тайге...» Р‑раз! И еще одно перышко переходило в спичечный коробок.
Звали военрука Клавой. Высокая, рыжая, с фигурой, о которой говорят, что делали на троих, а одной досталось.
Уроки военного дела начинались с того, что Клава предлагала надеть противогаз. Желающих не было. У каждого в доме был свой противогаз. Домоуправление выдало их в начале войны, потому и не было необходимости мерить Клавин. Встретив сопротивление, Клава быстро уступала, и класс с воодушевлением пел:
Клава была зенитчицей. В начале сорок третьего года ее демобилизовали за любовь. Командиру батареи, который и сам был малый не промах, не понравилось, что Клава «крутила любовь со старшиной», и он рассказал о них командиру полка. Старшина получил десять суток, а Клаву демобилизовали. От греха подальше. Выдали ей проездные документы туда, откуда она призывалась, старшина снабдил ее харчем и теплым бельем, и отправили зенитчицу в тыл.
Устроилась Клава военруком в школу и теперь на каждом уроке старательно выписывала слова песни, поднимаясь на цыпочки, чтобы первые строчки легли на широкую раму классной доски, а все сорок пар, одни из-под ладони, другие, не отводя глаз, рассматривали ее крепкие, мускулистые, поросшие рыжим пушком ноги да голубые панталоны с начесом, выданные старшиной. До весны они пели, а потом зенитчицу заменил безрукий майор. Одни говорили, что Клава уехала в деревню, другие, что видели Клаву на фабрике в Раменском. На военном деле петь перестали сразу же.
— Встать! Смирно! — гаркнул майор, входя в класс.
Класс, ошалев, замер.
— Двумя этими командами дежурный по классу будет встречать меня, — объяснил он. — Чем занимались до меня?
— Пели, — крикнул класс.
— Петь будете в строю! — отрезал майор.
В дощатом бараке Аржанов проучился все годы войны. Длинный и темный коридор, как туннель, справа и слева во всю его длину шли классы, разделенные тонкой фанерной перегородкой. Если в конце коридора разговаривали, то в начале его слышно было каждое слово. Зато все, кто учился в бараке и остался в поселке после войны, знали и помнили друг друга.
В сентябре 1946 года перевели их из барака в школу, наскоро, за лето, подновив ее. Аржанову не надо было знакомиться со школой, как это делали в первые дни его одноклассники, бродя в переменку по четырехэтажному зданию. Школу он знал от чердака до подвала. На четвертом этаже, где разместились пятые, шестые и седьмые классы, в дни войны лежали тяжелораненые летчики и десантники, на третьем — те, кто начинал вставать, на втором — ходячие. Актовый зал школы служил им столовой, а по вечерам, после ужина, кинозалом. Каждый вечер ребята из его двора забирались по пожарной лестнице на чердак и, дождавшись, пока затихнут коридоры, проникали в темноте в актовый зал. Если чердак был закрыт, через подвал, где хранились старые, поржавевшие кровати, какие-то ящики, бункеры с картошкой и капустой, которую они не трогали даже в самые голодные годы войны. А попав в актовый зал, прятались за столы, сдвинутые к стене, и, затаив дыхание, смотрели вместе с ранеными фильмы. Особенно запомнились Аржанову два фильма: «Серенада Солнечной долины» и «Пятый океан» с Петром Алейниковым в главной роли. Если кто-нибудь из раненых, заметив их, подзывал к себе, они уже спокойно смотрели фильмы до конца, зная, что без затрещин выйдут из госпиталя. Только Ленька пользовался особым вниманием. Рыжий, как его звали во дворе, проходил в госпиталь свободно. У него была старшая сестра, и он, при первом же знакомстве с ранеными, начинал с того, что обещал познакомить с ней. У Аржанова не было сестры. Однажды он предложил Зинке, кладовщице магазина, куда посылала его мама отоваривать карточки, познакомить ее с кем-нибудь из раненых в госпитале, но та, почему-то залившись краской, стала ругаться, и хорошо еще Аржанов увернулся, а то бы разбила ему голову черпаком, которым отмеривала пшенную крупу. Больше Аржанов никому не предлагал своих услуг.